Кицхен готовится к войне - Екатерина Насута Страница 45

Она резко помрачнела.

— Что-то не так? — Киара поплевал на палец и потёр пятно.

Нет, идиотский у него вид, конечно.

— Нет-нет. Теперь всё будет хорошо… наверное… если и вправду, — она тяжко вздохнула. — Мне, пожалуй, пора… я просто… просто не могла уснуть. А если Фреда проснётся вдруг, пойдёт меня искать.

— Давайте провожу?

Сказал и подумал, что прозвучало на диво глупо.

— Если не сложно. Я, стыдно признаться, немного заблудилась… точнее, я дом найду, конечно. Не настолько и заблудилась… а окно — нет.

— Вы через окно выбрались?

— Да, — Мели потупилась. — Хотела через дверь, но потом вспомнила, как мы шли, и подумала, что в доме я совершенно точно заплутаю. Он у вас очень большой. А беспокоить кого-то не хотелось бы. А тут невысоко. Я не собиралась даже уходить, окно открыла, думала просто посидеть на подоконнике. Подышать воздухом. Я рассветы люблю. На рассвете очень спокойно. У нас дом не такой большой, но мне нравилось слушать, как он просыпается. Когда-то нравилось.

— А теперь?

Она не ответила. Остановилась, позволив ему притворить дверь в теплицу.

Рассвет и вправду тихое время.

Киара его тоже любил. И эту вот темноту, которая медленно таяла. И небо, что преображалось, сменяя наряды. Птичьи трели, пересвисты. И шёпот листвы. Запах совершенно особенный. Росу на траве. Правда, сейчас юбки скользили по этой самой траве, собирая росу. И собрав, тяжелели, липли к ногам.

— Розы так пахли. И я подумала, что ничего страшного не случится, если я просто посмотрю поближе. Никогда таких не видела, — Мели заговорила снова. — Их же так много. И разные совершенно. Я и шла от куста к кусту. А потом оранжерею увидела. И вас в ней… и вот… теперь я понятия не имею, как так вернуться, чтобы никого не потревожить.

— Я имею. И примерно представляю, где вас могли разместить, — Киара приподнял юбки, которые потяжелели от влаги и теперь неприятно шлёпали по коже. Вот как нормальные женщины вообще в этом ходят? — Но полагаю, что проще будет войти через главный вход. Матушка Анхен рано встаёт. Вы любите горячий шоколад?

— Очень.

— Отлично.

И в животе тотчас заурчало, громко так.

— Извините, — Киара почувствовал, что краснеет. — Я ужин пропустила.

— Я заметила. Ваша матушка… матушки… сказали, что вы иногда увлекаетесь.

— Есть такое. Бывает, что что-то не ладится, но бросить никак невозможно. И приходится задерживаться. Иногда надолго. Мои знают, что, когда я работаю, то не надо меня трогать. Как справлюсь, сама выйду.

И наверное, стоило бы тему сменить, но Киара совершенно не представлял, о чём беседовать с посторонней, пусть и весьма милой девицей. Ну не о юбках же.

И не о комаре, что присел на шею.

— Я правильно поняла, что вы к нам надолго?

Если так, то хорошо. Что-то подсказывало, что в записях прабабки найдётся немало интересного. Да и эксперимент с кроветворником требует хотя бы пары месяцев. И вообще… вдруг она ещё чего вспомнит?

— Не знаю, — Мели снова помрачнела.

И кажется, Киара ненароком спросил что-то не то. Хорошо. А как спросить то? Что вообще можно спрашивать? Разве что…

— И сколько нужно голов закапывать? Под азалию? И какой рыбы? Даже не про вид, а хотя бы морскую брать или речную?

Мели встрепенулась и задумалась.

— Знаете… мне кажется, стоит начать с малого и посмотреть, что будет… и две головы, а там пусть выбирает, какая ей нравится.

Глава 18

Глава 18 В которой ревизор прибывает на станцию и не только

Комната тоже была круглой. Нет даже шарообразной. Нет, скорее параболической. Да. Именно параболической. Единственной прямой плоскостью был пол. Пол же и представляет собой круг, если посмотреть на него сверху. Стены же и потолок образуют собой один огромный параболоид, вершина которого весит в пяти метрах от центра круга

Гиперпространственная геометрия для чайников

Тэр Бернхард посмотрел на согнувшегося в поклоне человека с раздражением. Причём, нельзя сказать, что раздражение вызывал именно этот конкретный человек, который по сути мало отличался от прочих чиновников с их заискиванием, манерой выплетать словесные кружева, опутывая ими разум простого военного, и привычкой в каждом жесте собеседника усматривать намёк на взятку. Благо, репутация у Бернхарда уже сложилась. И потому взятки ему осмеливались предлагать крайне редко, большей частью те, кто или не слышал, или не поверил, что бывают проверяющие, которые, страшно подумать, взяток не берут.

— То есть у вас жалобы? — уточнил тэр Бернхард, сдерживая зевоту.

Выехать пришлось на рассвете. А поскольку предыдущий день Бернхард посвятил изучению документации, которую доставили вместе с приказом, то на сон у него осталась жалкая пара часов.

И то успел прочесть лишь малую часть, отчего теперь маялся не только недосыпом, но и совестью.

— Да, ваше превосходительство! — чиновник снова поклонился. — Как я уже сказал, комендант ведёт себя совершенно непотребным образом. Угрожает! Применяет запрещённую магию в отношении честных служащих Короны…

В честных служащих Бернхард давно не верил. Точнее верил, поскольку сам был таковым, но с поправкой на то, что подобные встречаются крайне редко.

— И безосновательно? — тэр Бернхард прищурился. Он хорошо знал за собой одну особенность. Стоило прищуриться, и удивительным образом взгляд его обретал глубину и пронзительность, заставлявшую людей, с тэром незнакомых, нервничать. Им начинало казаться, что взгляд этот проникает в самые глубины разума и души, выискивая в оных всякие, даже незначительные прегрешения. Что уж говорить о значительных. А поскольку почти у всех чиновников прегрешения имелись, то и реагировали они соответственно. Нынешний собеседник побледнел и резко выпрямился, даже будто бы на цыпочки встал. Выражение его лица сделалось растерянным и даже несчастным. Губа оттопырилась. Но, сделав глубокий вдох, он решительно, на выдохе, произнёс:

— Совершенно безосновательно!

— Что тут, дорогой? — матушка, невзирая на ранний час, была бодра и свежа, как и подобает истинной иберийской тэре. — Никак снова жалобы?

— Они самые, — тэр Бернхард подавил тяжкий вздох. Ни одна проверка не обходилась без жалоб.

Чаще всего они начинали приходить ещё до начала проверки, постепенно скапливаясь и, как Бернхард подозревал, с определенного момента приумножаясь сами собой, естественным, так сказать, путём. И главное, что их все приходилось читать.

Разбираться.

Сопоставлять разрозненные факты и выявлять противоречия. И выяснять, если не истину, то обстоятельства, на которые ссылались жалобщики. Времени это отнимало куда больше, нежели пересчёт зерна, сапог и подотчётного контингента. Сегодня тэра Бернхарда удивляла скорее не жалоба