Луч - Даниил Туровский Страница 41

– Ну вы наделали делов.

– Да очухаются, – сказал Кучеров. – Хотя я вообще не понимаю, как они могли пережить такую волну. Настю мы потеряли, я не знаю, где она. Мы всё осмотрели. Американцы тоже пропали.

– Понятно. – бросила Елена Николаевна. – Понятно хоть, что эти там забыли? Юрий? Вас пока, гениев, не спрашиваю.

Кучеров пересказал ей слова самих братьев о том, что Алёша пошел проверить себя в настоящей волне, а Миша отправился его спасать. В Чаще они наткнулись на галлюцинацию с Морозом, который их чуть не убил и почти совсем заморозил (кажется, он каким-то образом понизил температуру их тел ниже 30 градусов). Кучеров наткнулся на них случайно, когда шел обратно после исчезновения Насти в компании Вась-Вася, то есть Владимира, который, к счастью, жил недалеко и согласился помочь ему, измотанному после новочеркасской волны.

– Как я понял, их было трое. Они так сказали. Но мы нашли только двоих, – сказал Кучеров.

Алёша оглянулся: Марата и правда нигде не было. Их занесли в больницу, и Алёша снова уснул.

7. Письмо из Битцевского леса

В этой рубрике журнала The New Yorker мы обычно даем слово репортерам из разных стран, чтобы они написали обстоятельное письмо о каком-то явлении, происходящем в месте, где они сейчас живут. Но перед вами – исключение.

Мы получили доступ к бумажному письму, которое написал Антон Цветов, ученый, который, вместе со своей женой Валентиной Цветовой, видимо, напрямую причастен к катастрофе Луча.

Это письмо он написал своему другу Константину Волкову, который к тому моменту уже более двадцати лет жил в США. О существовании этого документа не было известно, но три месяца назад Волков умер после продолжительной болезни. Письмо обнаружила дочь, разбиравшая вещи в квартире. Отдел фактчекинга и наши репортеры установили, что Константин Волков годы назад действительно дружил с семьей Цветовых. Мы почти уверены, что письмо – не мистификация и что его написал не сам Константин Волков, в последние годы работавший кабельщиком по настройке телевидения, у нас нет никаких данных о том, что он увлекался прозой. Мы приняли решение опубликовать письмо из-за его общественной важности. Волков получил его в мае 2022 года, за месяц до катастрофы Луча.

«Костя, привет! Пишу тебе рассказать о наших новых открытиях и жду совета. Но сначала: как ты поживаешь? скучаешь по России? говорят, что хуже всего ностальгия накрывает после первого года и после двадцатого. Ты как? То, о чем я напишу дальше, кажется, докажет, что ностальгия и вообще мысли о прошлом могут приводить не только к тому, что мы перестаем жить в настоящем, превращая всё давнее в сахарные сны, но и к реальным разрушительным последствиям.

Теперь о нас. Как ты помнишь, мы почти всю жизнь живем у самого прекрасного места в Москве – у Битцевского леса. Он все тот же, как в начале 1990‐х, когда мы бегали по нему с тобой с деревянными мечами и в доспехах из конфетных коробок, изображая хоббитов. Мы с Валентиной проводим в лесу все свободные часы, знаем в нем все тропинки, все дорожки, которые всегда приводят к полю и Лысой горе. Той самой, что у Пелевина, да. Там и старославянские капища, и блиндажи Второй мировой. Алёше с Мишей вроде там нравится, но они пока совсем дети. Поймут, какими ценными были эти прогулки, когда нас уже не станет, а они уже со своими малышами будут там прогуливаться. Сейчас им больше хочется в компьютерах сидеть. Мы не мешаем, оставляем их, а сами бродим с Валентиной по лесу вдвоем.

После закрытия института и нашего увольнения первое время было некуда приткнуться, бездельная скука начала разрушать нас. Впрочем, мы в последние годы и так не могли нормально вести наши исследования: их блокировали из-за радикальности или совсем не финансировали. После увольнения мы внезапно оказались ранними пенсионерами – работа в военном институте давала такую льготу уже после сорока пяти лет, прямо как один-за-два в СИЗО. За квартиру платить было не нужно: мы ее получили на работе как социальное жилье, а потом приватизировали. В общем, кое-как случилось, что мы можем позволить себе немного экспериментировать в любых научных направлениях. Конечно, у нас не было никакой лабораторной техники, но для размышлений о Вселенной достаточно головы, сам знаешь.

Ты, кстати, все эти годы так и не возвращался к науке? Я не могу представить, каково это: бросить все и потом работать только в обслуживающем персонале. Но я помню, да. Ты много раз писал, что так жизнь идет размереннее, постояннее и без мучений о том, что если чего-то не добиваешься, то сильно опаздываешь.

На прогулках по лесу мы с Валентиной разговаривали обо всем, о мире, как он устроен, что непонятно, что можно в нем раскрыть, а что никогда не получится. Осенью 2021 года мы заходили в лес уже каждый день, чаще гуляли по южной части, где много обрывов. Там нам очень нравилось, потому что падающие листья над этими обрывами будто зависали в воздухе и падали почти бесконечно. Мы садились на край обрыва и старались проследить путь каждого листка – от момента, когда он отрывался с ветки, до приземления в грязь в десятках метров внизу.

На этом обрыве всегда можно было почувствовать насыщенный запах лета и осени: то пахло упавшими яблоками, то малиной, то сеном, то костром. В такие моменты больше другого нас занимали разговоры о самом большом, глобальном и непонятном. Нигде так не чувствовалось, что мы вроде бы в одном из крупнейших городов мира, а вроде бы в дремучем лесу; вроде бы вы сидите рядом, самые дорогие друг другу люди, а одновременно наплывают воспоминания о прошлом, и даже скорее о том, сколько же всего происходило до вас невероятного, страшного, удивительного.

Мы много говорили про смещение реальностей и как их можно объяснить с помощью физики. Эта земля, дорожки и тропы, которые мы проходили каждый день, сколько всего на них происходило. Тут убивал Александр Пичушкин; тут же проходили олимпийские игры; тут подпольные художники устраивали «бульдозерную выставку»; тут же в окопах, в блиндажах, за зенитными батареями стояли тысячи солдат; тут в своей усадьбе жили дворяне Трубецкие, восстанавливали ее после сожжения наполеоновской армией; тут насильно крестили вятичей; тут же мы – Цветовы – учили своих малышей ориентироваться в лесу,