Странник. Хроники Альрата - Рина Когтева Страница 39

который только что закончил два столь фундаментальных начинания, как храм Анима и Царский дворец. Он начал больше пить, ночи просиживал в кабаках – впрочем, он делал это и раньше. Удивительно было другое – за все время своих ночных похождений Сентек не нарисовал ни одного лица или тела, а уж я-то знал, что он никогда не ходил в такие заведения просто за выпивкой. В ночи его интересовали не пороки, а порочные люди, которые пополняли его коллекцию. Но он никого ни разу не нарисовал. Действительно устал, подумал я тогда. Сначала мы ходили вместе, потом он перестал меня звать, да и мне в какой-то момент стало не до него, потому что Миртес все-таки решила сдержать свое обещание по поводу Верховного жреца Анима, но было множество «но». История получилась гадкая и грязная, но мне удалось сделать все, что требовалось, и Великая Царица-Регент одним знаком своей печати отпустила мне грехи, сделав единственным Верховным жрецом Анима. Потом снова были распри и дрязги, уже внутри Храма, потому что мало кому понравилось, что какой-то младший жрец вдруг перескочил столько ступеней в иерархии и оказался на самом верху. Пока я получал свою власть и укреплял ее, мне пришлось сойти с орбиты великого светила по имени Сентек. Когда же я вернулся, то никакого светила уже не было. Было то, что есть и сейчас. В таком состоянии он уже около года – слишком долго для обыкновенной хандры. Он никогда не бывает трезвым, он может пропасть на несколько дней, и тогда черная стража ищет его по всему городу. Иногда находит, иногда – нет, то ли Сентек наловчился так прятаться, то ли просто уезжает куда-то, где его невозможно найти. Альрат – это целый мир, его не обыскать за один день при всем желании. Я пытался с ним разговаривать, он либо грубит, либо отшучивается, иногда, особенно, когда у него похмелье, но он еще не начал следующий круг возлияний, он даже пытается со мной драться. Правда, один раз у нас все-таки получилось подобие разговора. Тогда он сказал, что лучше бы его завалило камнями, и он навсегда остался за деревом. Я не понял, что он имеет в виду, решил, что у него пьяный бред. Великая Царица-Регент оказалась не столь толерантна. Когда стало понятно, что хандра Великого Архитектора затягивается, Миртес просто приказала страже запереть его в четырех стенах и не выпускать из комнаты. Когда я узнал об этом, то решил, что такие радикальные меры могут иметь весьма трагические последствия, но все оказалось совсем по-другому. Поскандалив первые несколько часов и выяснив, почему его не выпускают, Сентек успокоился и мирно сидел в своей спальне. Так прошло три дня, потом к нему прислали врачей, накачавших его лекарствами и витаминами, и прислугу, которая привела в порядок его и хлев, в который он превратил своей жилье. Сентек не возражал, принимал все покорно и молча. Так прошла еще неделя. Я навестил его один раз, и с удовольствием отметил, что он стал походить на человека. Даже меня ничего не насторожило в этой его покорности. Миртес так и вовсе все это время была в прекрасном настроении, раздавала направо и налево титулы и поместья, и даже в порыве душевной щедрости отпустила Таала Ламита из дворца к Алетре, которая теперь жила на побережье Западного моря. Мастер Сентек продолжал идти семимильными шагами к исправлению, даже начал что-то рисовать. Через полтора месяца его стали выпускать, закончилось это тем, что он смылся прямо из-под носа Миртес в дворцовом саду. Сентек пропадал несколько недель, а когда вернулся, то выглядел так же, как и до своего заточения – пьяный, невменяемый и злой. Миртес еще трижды проворачивала этот фокус, и трижды Сентек отвечал ей одним и тем же – исчезал, наверстывал упущенное, и только тогда появлялся. Миртес присылала к нему лучших врачей, собирала целые консилиумы, которые пытались копаться в его голове. Все без толку. Ничего не менялось. Да и невозможно было что-то в нем изменить, пока он сам этого не захочет. А Сентек не хотел. Не могу сказать, по каким причинам. Мне сложно охарактеризовать их отношения с Миртес. С тех пор, как все это началось, она в разговоре со мной не упоминала его ни разу, я как-то пытался с ней заговорить, но она просто отослала меня прочь. Но Сентека она не отсылала, он присутствовал на всех приемах, на всех торжествах, причем ухитрялся сохранять относительно вменяемый вид, если никто с ним не заговаривал. А никто и не заговаривал, потому что такие разговоры могли закончиться плохо. Мы никогда ничего не начинали без него, даже сегодня мы ждали, пока он придет, хотя Сентек не имеет никакого отношения к военному походу в Радор. И все же Миртес не начинала говорить, пока Сентек не появился.

Я поднимаю с пола обрывок бумаги. Альрат, восходящий из-за дюны – воспоминания Сентека о Желтой земле. Сказать ему, что Миртес берет его с собой? Лучше не стоит, а то опять сбежит, и, чего доброго, победоносный марш Альрата отложится на неопределенный срок. Может, засунуть его под душ, чтобы немного пришел в себя? Его темные блестящие глаза наблюдают за мной из полумрака. Мне надо что-то сказать, но я даже не могу понять, что именно. Спросить, как у него дела? Снова завести разговор о том, что он слишком много пьет? О том, что он нарисовал? Бессмысленно. Я понятия не имею, что сейчас составляет жизнь Сентека. Чем он вообще занимается? Такое чувство, что он просто напивается, курит и смотрит в стену.

– Мне пора, – говорю я.

Сентек не отвечает, просто внимательно наблюдает за мной из своего укрытия, пока я иду к двери.

Три дня спустя Великая Царица-Регент прилюдно восходит по трапу челнока, который доставит ее на флагман военного флота Альрата, именуемый «Царь Царей». Миртес одета в строгое синее платье, на котором сияют золотые военные шевроны. Понятия не имею, что они обозначают, но зрелище это невиданное, ибо ни одна женщина до нее никогда не принадлежала к войнам, а тем более не руководила армией. Еще когда она все это замышляла, кто-то посоветовал ей взять золотые пистолеты Хмаса, которые хранятся как реликвия в Храме Аним.

– Оружие Царя Царей нужно заслужить, – отрезала Миртес, – и я его заслужу.

Я знаю, что она приходила в Аним и беседовала с Хмасом и со своим отцом. Конечно же, запись этих бесед не велась, потому что