Жертва Весны - Надя Хедвиг Страница 38

– Ты хотела сказать «спасибо»? Всегда пожалуйста, милая.

– Как это… Как это возможно? Я же сама видела…

Я пыталась сказать, что видела, как умрет Станислав Беленький: в старости, опутанный проводами и трубками, в больничной палате. Разве можно изменить судьбу?

Пальмира откинулась на спинку шефского кресла Аскольда и принялась задумчиво перебирать карты, поглядывая на меня поверх пламени свечи.

– Что видела, то мхом поросло и сгинуло. – Неестественно длинные черные ногти постукивали по ветхому картону. – Моя воля поперек его встала. Я судьбу его переломила.

– Так бывает?

– Все бывает, милая.

– Зачем вы это сделали? – Я наконец отлепилась от двери и шагнула к ней. В голове раздался едкий внутренний голос, напоминающий голос Лестера: «А чем ты лучше? Разве не ты собиралась убить этого человека пару дней назад?»

Пальмира пожала крупными плечами.

– Говорю же, подарок. С такими, как ты, лучше дружить.

– Так это вы со мной подружиться пытались в институте?

Я судорожно соображала. Если она может убить человека на расстоянии, что ей помешало бы убить Аскольда? Но зачем предупреждать меня? Разве что отвести от себя подозрение…

Я подошла к столу и положила ладони на столешницу, позволяя воображаемому ледяному жгуту сжать мерно бьющееся сердце напротив.

– Вы знаете, кто убил Аскольда?

Я сосредоточилась на ее сердцебиении. Оно было удивительно спокойным, а сердце – здоровым, какое бывает только у детей или пышущих жизнью подростков.

– Кто убил Аскольда? – повторила я, глядя в черные глаза под длинными накладными ресницами.

– Ты, – не мигая ответила ведьма. – Ты его убила. Усыпила и забрала. Ты ведь и есть Смерть.

Пришлось вцепиться пальцами в стол, чтобы не отшатнуться.

– Но ты не хотела убивать его, – прищурившись, продолжила ведьма. Взгляд непроницаемых глаз только что дырку не просверлил у меня во лбу. – Кто-то другой был до тебя… Расскажи-ка мне, как он умер. – Пальмира снова взялась тасовать карты.

– А вы не в курсе? – я не сдержала насмешку.

– Ты мне скажи, что видела, – велела она. – И не нависай, девочка. Я про свою смерть все знаю. Рано мне.

– Аскольду тоже было рано.

Густые брови выгнулись. Пламя свечи взметнулось, лизнуло невидимую стену между мной и ведьмой. Из колоды словно сама собой вывалилась потертая карта. Пальмира молча подняла ее.

– Суд, – веско произнесла она. – Знаешь, что это значит?

– Нет.

– Расплата. Вмешательство высших сил. Страшный суд, Божий суд… Видишь. – Она положила передо мной потрепанную карту. Я на автомате отметила, что карта точно не принадлежала Аскольду – его колода была не такой ветхой. Края карты побелели от времени и прикосновений, изображение сохранилось только в центре: обнаженные люди тянули руки к златовласому ангелу, взирающему на них с небес. – Но это одновременно шанс освободиться от старого, переродиться… – Пальмира подняла на меня задумчивый взгляд. – Где он сейчас?

– Вы мне скажите.

Холод разлился под кожей. Я чувствовала, что еще немного, и запястья охватят стальные латы, а темно-зеленую кофту, которую я наугад выхватила из шкафа утром, вот-вот заменит теплый бархат. В кабинете стало так холодно, что я почти видела облачко пара, срывающееся с губ.

– Он там, куда мне нет доступа, – прикрыв глаза, произнесла Пальмира и зябко повела плечами. – Девонька, не трать силы напрасно. Коли убивать не собираешься, так и не пугай зря.

– Вы знали, что Аскольд умрет, – отчеканила я. – А когда это случилось, въехали в его кабинет.

Мелькнула мысль: может, спросить, знает ли она что-то о Девах и об Озере? Но рисковать я не могла. А если она и есть убийца? Станет тогда помогать мне?

– И? Чего добру пропадать? Тут сколько полезной информации. – Пальмира похлопала по ящику стола. – Про тебя, кстати, есть. Удивительно, что он все-таки уговорил тебя переехать… Видно, твоя боль перевесила, – не отрывая от меня взгляда-сканера, заключила ведьма.

Я открыла рот, чтобы сказать, что ее это не касается. Потом – что Дева не способна испытывать боль.

А потом у меня зазвонил телефон. На экране высветилось «Мама». После визита участкового я старалась не игнорировать ее звонки.

– Алло? – как можно более нейтрально ответила я, всем своим видом сообщая Пальмире, что мы не закончили.

– Вера, приезжай, пожалуйста, – без предисловий выпалила мама, и я различила слезы в ее голосе.

– Что случилось?

– Просто приезжай, хорошо, дочка?

– Сегодня? – спокойно спросила я, хотя внутри орала сирена погромче той, что была в машине скорой помощи.

– Сейчас.

– Ты можешь сказать, что случилось?

– Барсик… – мама не договорила.

Я выключила звонок и недобро уставилась на Пальмиру. Могла она навредить Науму? Или я схожу с ума?

– Что вы сделали с моим котом?

– Сдался мне твой кот, – добродушно пожала плечами Пальмира, качнув внушительным бюстом. – Приходи, когда остынешь, девонька, подскажу, что смогу. А ты, может, и сама подсобишь мне однажды…

– Могу убить вас бесплатно, – холодно отчеканила я.

И аккуратно прикрыла за собой дверь.

* * *

Что за манера плакать в трубку и не говорить толком, что случилось? А если бы у меня была целая душа? Я бы, наверное, уже поседела… Хотя волосы и так белые, Милана даже как-то спросила, почему я похожа на старушку. Интересно, когда я превращусь в настоящую старушку, волосы тоже будут смотреться как седые? Если я вообще доживу до старости.

От грохота вагона закладывало уши. Я считала станции до Марьино, отвлекая себя дурацкими размышлениями. Страх наполнял легкие, гонял кровь по телу, ускорял сердце. Мама сказала «Барсик» – то есть Наум. Что с ним могло случиться? Подвернул лапу? Прикинулся больным? У меня он частенько играл в «я бедный больной котик, мне так плохо… О, колбаска».

Сколько ему уже лет? Когда я въезжала в квартиру, организованную Лестером, хозяин просил «похоронить старого котика, когда придет время». Когда это было? Три года назад? Четыре?

Я все поняла, едва зайдя в квартиру. Воздух был влажный и спертый – видимо, давно не проветривали. В коридоре пахло старостью и горькими лекарствами. Здесь ждали Зимнюю Деву. И ждали давно.

Мама вцепилась в локти так, словно боялась рассыпаться.

– Где он? – спросила я, хотя стоило только немного прислушаться, чтобы различить: в глубине квартиры тихонько отстукивало маленькое уставшее сердечко.

– У тебя, – беспомощно отозвалась мама.

Скинув куртку, я быстро прошла в комнату, которую она до сих пор называла моей. На полу у кровати, раскидав лапы по расстеленной одноразовой пеленке, лежал Наум. Рыжая шерсть на брюхе свалялась, некогда пушистый хвост стал куцым, как веточка. Глаза были прикрыты, передняя лапа перемотана синим бинтом.

Я опустилась рядом с ним, боясь прикоснуться.

– Ну, ты чего, скряга? – тихонько позвала я.

Наум