Жертва Весны - Надя Хедвиг Страница 36

Я огляделся. Комната была просторная. Пространство в углу занимал стол с раскиданными по нему листами и красками, рядом стояло старинное кресло с изогнутыми ножками. На полу лежал пушистый ковер.

Отличное место казни, ничего не скажешь.

Я аккуратно опустился в кресло, стараясь не потревожить младенца. Лестер щелкнул длинными пальцами, и на экране появилась картинка: по безоблачному небу летела маленькая, похожая на воробья птица. Потом грянул выстрел, и птица рухнула на землю, лапки беспомощно задрались к небу, на синей грудке расплылось кровавое пятно.

– Какая бедолажечка! – противно запричитал Лестер. – Как ей досталось!

Кто-то всхлипнул – кажется, мальчик, которого назвали Эдичкой. Сейчас, рассмотрев детей, я понял, что он из них самый маленький. Ноги в белых носочках даже не доставали до пола.

– Тебе жалко птичку? – участливо поинтересовался Лестер.

Эдичка кивнул.

– А тебе, Тонечка? – Он перевел взгляд на девочку.

Та пожала плечами. Вениамин настороженно молчал. Лестер взмахнул рукой, и с экрана труп перекочевал в его подставленные ладони. Дети ахнули.

Лестер преспокойно прошел в центр комнаты, по-турецки уселся на ковер, продолжая держать птицу на вытянутых руках, и принялся ждать. Первым к нему приблизился маленький Эдичка. Склонил набок светловолосую голову, но трогать не стал.

– Бедная, бедная птиченька… – Лестер только что не светился от умиления. – Ей, наверное, очень больно!

Я не удержался от усмешки. Лестер обернулся.

– Тебе тоже жалко птичку? – невозмутимо спросил он.

– Очень.

За Эдичкой, крадучись, приблизилась Тонечка. По виду она была ровесницей Вениамина – того же роста, худая и юркая, с веснушками и любопытными голубыми глазами. Красный сарафан делал ее похожей на маленькую Красную Шапочку.

– А тебе птичку жалко? – с надеждой спросил Лестер.

Тонечка задумчиво покачала головой. Потом перевела на меня взгляд, но ничего не сказала.

Вениамин наконец дожевал свой пирог и вальяжно подошел к Лестеру.

– Мне жалко птичку! – бодро сообщил он. – Можно потрогать?

Лестер расцвел.

– Конечно! – Дождавшись, пока Веня ткнет в тушку измазанным крошками пальцем, он участливо спросил: – Хочешь ее спасти?

Мальчик посмотрел на него, как на идиота.

– Она же мертвая.

– А если бы ты мог ее оживить, сладкий? Представь, что мог бы!

Я хмыкнул. Сначала представить себе, потом оживить… Где-то я это уже слышал.

– Не. – Вениамин вернулся обратно на диван. – Не хочу.

Эдичка потопал за ним. Не уходила только Тонечка. Она склонилась к пернатой грудке и задумчиво ее разглядывала. Я невольно подался вперед. Что Лестер задумал? Обменять жизнь ребенка на жизнь птицы? Это глупо.

Тонечка подняла на Лестера пытливые глаза.

– А как ее оживить?

Младенец у меня на руках заворочался. Что обычно делают, чтобы их успокоить? Я начал его осторожно покачивать, а сам вслушивался в мелодичный голос:

– Нужно просто очень захотеть, лапонька. И отдать пару капелек своей крови.

Младенец недовольно закряхтел и зачмокал губами.

Тонечка задумчиво рассматривала мертвую птицу.

– Хочешь попробовать? – вкрадчиво спросил Лестер.

Девочка кивнула. В ту же секунду в ловких пальцах мелькнула длинная игла.

– Дай-ка сюда пальчик! – На диване вдруг заревел Эдичка, но Тонечка даже не пикнула. – Вот так, умничка! Прикладывай скорее к грудке. Посмотрим…

Ребенок у меня на руках окончательно проснулся, открыл глаза и молча уставился в потолок. Радужка у него была ярко-синяя, внутри полыхал туман.

Что за?..

– Лестер, – негромко позвал я.

Но все были заняты птицей.

– Я же говорил! – важно резюмировал Вениамин. – Мертвая.

Эдичка ревел в полный голос. Тонечка с досадой тыкала в бездыханное тельце окровавленным пальцем.

– Ты же не знаешь, ожила она или нет, – возразил Лестер, выуживая из воздуха лейкопластырь. – Может, ей нужно немножко поспать.

– Лестер! – снова позвал я, вглядываясь в крошечное лицо инопланетянина у себя на руках. Младенец продолжал молча наблюдать за мной. Разве маленькие дети молчат, когда просыпаются?

– Лестер, блин!

Я положил ребенка на стол посреди рисунков и подошел к птице.

Обернув окровавленный пальчик Тонечки розовым лейкопластырем, Лестер рассеянно гладил ее по голове.

– Что за неведому зверюшку ты мне дал? – Я старался, чтобы голос звучал спокойно. – Где его мать?

Тонечка ускользнула к дивану и проворно ущипнула Вениамина. Тот дернул ее за косичку. Завязалась потасовка.

Эдичка продолжал реветь.

– Мать? – эхом отозвался Лестер. Воздух вокруг нас загустел, потек почти осязаемым вязким киселем. Рев стал значительно тише. – Тут, рядом. В соседней квартире.

– Так, может, отдать его ей?

– Нет, детка, – с сожалением отозвался Лестер, не отрывая глаз от одной ему видимой точки на стене. – Она не сможет о нем позаботиться.

– Почему?

– Она умирает, – просто ответил Лестер. – А дети Весны все равно долго не живут. – Взгляд льдистых глаз наконец стал осмысленным. Он обернулся ко мне. – В следующий раз мы попробуем иначе. Ты, кстати, что-то хотел спросить?..

Часть 2. Борьба

Глава 8

Вера

Есть по расписанию оказалось задачкой со звездочкой. По утрам еще как-то получалось: я отрывала себя от подушки за полтора часа до первой пары, глотала таблетки, варила невкусную кашу, запивала ее горьким цикорием – псевдозаменой кофе – и ехала в институт. Там время исчезало, просачивалось сквозь страницы учебников и конспектов, и я неизменно обнаруживала себя после пар в курилке, настраивающей очередную рекламу очередному клиенту, с резью в желудке и подкатывающей к горлу тошнотой.

В теории я могла бы больше не работать: продать квартиру, которая теперь принадлежала мне, купить вместо нее маленькую однушку, а на оставшиеся деньги жить следующие лет пять. На практике я чувствовала, что не имею права распоряжаться ничем, что принадлежало Аскольду. Так что я запивала порцию таблеток безвкусным чаем, заедала такими же безвкусными рисовыми хлебцами и продолжала настраивать рекламу. Домой приезжала в сумерках и сразу шла на кухню: меняла Веле воду, досыпала корм в миску, ставила на плиту кастрюлю с рисом или гречкой, включала средний огонь. И принималась ходить взад и вперед, по пунктам разматывая клубок из событий, которые успела выучить наизусть.

Первое: сначала умер Аскольд. Точнее, кто-то убил его – иначе откуда порезы, которые было даже не заморозить?

Второе: он переписал на меня квартиру.

«Я отдал тебе свое».

Что, черт бы его побрал, это значит? Зачем писать это карандашиком на документе? Чтобы мне стало стыдно?

«Чтобы ты разобралась», – неизменно отвечал в пустой кухне его призрачный голос, и я сдавалась. Шла в кабинет, выдвигала ящики, перелистывала ежедневник с кучей непонятных записей мелким почерком – он писал на каждой строчке и в каждой клеточке. Что свое? Что он отдал мне? Квартиру? Удачу? Хомяка, в которого впихнул душу своей прабабки-ведьмы? Ладно,