Сто жизней Сузуки Хаято 2 - Сора Наумова Страница 34

стояла так близко, что он мог почувствовать ее дыхание, но его не было. Ее кожа начала темнеть, обугливаться, пока на щеках не появились прожженные до кости раны, и из них повалил дым. Ишинори был словно околдован, не мог пошевелиться, пока глаза куноичи белели, волосы, брови и ресницы скручивались от внутреннего жара. Она вся потрескалась, как старая кукла, и трещины полыхали красным. Ишинори было горячо от ее близости и вместе с тем безумно, смертельно холодно.

– Чего ты хочешь? – шепотом спросил он. – Кто… что ты?

Едва вопрос отзвучал, как черты Сэй снова неуловимо изменились. Миг – и к нему почти прижимался, обдавая жаром тлеющей плоти… Хаято. Его глаза пылали внутренним огнем, отчего знакомое до каждой черточки лицо превратилось в маску демона. Но это все равно был Хаято, Ишинори и хотел бы усомниться, да не получалось. Он не плакал с раннего детства, из него выбили эту способность вместе со всем, что делало его обычным ребенком, однако щеки защипало, а язык нервно слизнул с губ соленый вкус.

– Ты виноват, – произнес Хаято (нет! Это не он!) глухо и низко. Сказал что прорычал. – Это все твоя вина.

Несложно было припомнить все свои грехи, но Ишинори смотрел на сеточку багровых трещин на лице перед собой и отметал их один за другим. Не то, все не то! В чем он виноват? Что заставляло его видеть этот кошмар наяву?

Ишинори хотел прижать ладони к распадающейся пеплом коже друга, унять смертельный жар, только бы руки подчинились. А они, как и все тело, оставались тяжелы и неподвижны, и лишь шершавость коры за спиной напоминала о том, что Ишинори все еще жив, все еще тут и это не один из его снов, из-за которых он стал спать хуже обычного.

– Ты убил их, – прозвучало в тишине, и тело Хаято вспыхнуло факелом и разлетелось искрами и пеплом за миг до того, как Ишинори смог-таки протянуть к нему руки. На дрожащие ладони осели черные хлопья, укололи быстро затухающим жаром. Остался только горько-сладкий запах, с которым все, что было Ишинори дорого, обратилось в прах.

И он закричал.

Крик лился из него, пока не превратился в хрип, пока не начал выворачивать наизнанку. Хмурый осенний лес принял его без остатка, впитал в мшистые стволы, вобрал в холодную землю, растворил в своей тишине. Ишинори оглох и ослеп, лесной сор впился ему в колени и ладони и ловил крупные капли, теплым дождем полившиеся из широко распахнутых глаз. Дыра, образовавшаяся в груди, истекала кровью, болью и черным дымом. Ишинори уже не кричал, но вопли продолжали раздаваться в его голове, многоголосые, отчаянные. Сколько бы он ни зажимал уши, их было не заглушить, потому что Ишинори знал – их не существует здесь и сейчас, они догнали его много жизней и смертей спустя. Докричались до спящей памяти и обрушились, как тот камнепад в ущелье. Только раны на теле не причиняли таких страданий, как раны в душе. Ишинори умывался слезами – кровью своей души, и мечтал только о том, чтобы умереть.

В свой сто первый раз…

Глава 24. Спасите моих детей!

Хаято снова почувствовал это – необъяснимую тревогу, которая тянула куда-то прочь от домов. Разговор с Саякой оставил его в полном недоумении, потому что образ счастливой матери троих мальчишек никак не вязался с несчастной женщиной, много лет не способной подарить любимому мужу дитя. И пусть ей все же удалось, не без помощи снадобий Ишинори, забеременеть, ребенку не могло быть больше пяти-шести лет, уж никак не шестнадцать. Еще одна нестыковка, еще одна изменившаяся деталь, вроде ни на что не влияющая, но сам факт Хаято беспокоил. И как только он отошел от соседского дома и обменялся парой слов со знакомыми старушками, в груди болезненно заныло. В этот раз Хаято долго не размышлял о причинах – знал, что дело в Ишинори.

– Да чтоб тебя, – пробормотал он, оглядываясь. Деревня была небольшой, пойти Ишинори некуда, кроме как домой, но Хаято отчего-то не сомневался, что его там нет. – Куда тебя понесло?

Разумеется, ответа не предполагалось, но тем не менее он нашелся. Не медля больше ни секунды, Хаято сначала пошел, а потом и вовсе побежал к лесной опушке. Каваками одним боком подступала к горе, а с двух других была окружена лесом, будто пряталась в уютном гнезде, защищенная почти со всех сторон. Впрочем, конкретно сейчас Хаято ощущал вовсе не безопасность. Он пронесся мимо крайних домов и замер. Лес вызывал в нем еще не страх, но уже смутное беспокойство, и если большую часть года он весело зеленел и пах свежестью и влажной землей, то под конец каннадзуки был похож на тесный строй мертвецов, ощетинившихся голыми сучьями, как костьми. Он неприветливо смотрел на человека сверху вниз, угрожающе поскрипывая и потрескивая. Лес был домом существ, с которыми лучше не встречаться лишний раз, и Хаято снова забыл, что он не ребенок, ищущий в ночной чаще товарища, а ученик оммёдзи. Вспомнил, когда до ушей донесся отголосок истошного вопля. Это мог быть птичий крик или обманка голодного ёкая, но едва Хаято его услышал, как его словно толкнули в спину, – и граница была пройдена.

Лес не пытался остановить, наоборот, будто нарочно клал под ноги самые удобные тропки, уводил туда, где деревья были выше, а щетинистые ветки вечнозеленых сосен встречались чаще лишенных листвы сучьев. Там, возле старого дуба, Хаято и увидел Ишинори.

– Иши? – позвал он, сам не зная, отчего так не уверен. Эти выбеленные волосы ни с чем не перепутать, да Хаято и не мог. Знал, и все. Если бы глаза завязали, почувствовал бы. – Это ты кричал?

И понял, что его смущало. Даже самый громкий голос с такого расстояния не донесся бы до центра деревни так ясно. Стало быть, Хаято слышал не ушами, а…

– Я не кричал, с чего ты взял?

Ишинори обернулся и спрятал кисти в рукавах теплого хаори. Их разделяло с десяток шагов, а словно целый континент. Хаято попробовал это расстояние сократить, но ощущение отчужденности никуда не уходило.

– Я, может, и тупой, но не глухой, – решил он настаивать на своем.

– Значит, ты ошибся. Это наверняка кричала птица.

– Почему ты тут? Зачем пошел один в лес?

– Я не терялся в нем в детстве, не потеряюсь и сейчас, – вместо ответа произнес Ишинори и поправил волосы на плече. – Совсем