Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 31

– Разыщите Эю и приведите ее в синий зал. Делайте что угодно, хоть под стражу берите, но она должна прийти.

– Под стражу? – изумился старший слуга.

– Нет-нет, не надо стражи. Просто приведите ее. Проследите, чтобы она пришла.

– Хорошо, высочайший. – Слуга изобразил позу повиновения.

Не удостоив его ответом, хай быстрым шагом вышел из покоев. Он как ветер пронесся по залам дворца. Зря шуршал бумагами Господин вестей, зря придворные и слуги кланялись, изображая почтение. Ота не обратил на них никакого внимания. Ему была нужна Киян.

Он нашел жену на больших кухнях. Она стояла рядом с главной поварихой, держа в руках ощипанную курицу. Поварихе было никак не меньше шестидесяти зим. Увидев хая, старуха, которая служила его отцу и деду, изменилась в лице. Ота запоздало спохватился, вспомнив, что раньше хаи Мати едва ли снисходили до посещения кухонь, не важно, больших или малых.

– Что стряслось? – поинтересовалась Киян вместо приветствия.

– Не здесь.

Она кивнула, отдала птичью тушку старухе и последовала за мужем в их комнаты. Ота, как мог спокойно, пересказал ей, что произошло. Эя и две ее подружки – Талит Радаани и Сёйен Пак – побывали в лавке ювелира, что в квартале мастеров золотых дел. Эя стащила брошку с изумрудами и жемчугом. Ювелир и его сын это видели и явились ко двору просить плату.

– Он вел себя очень вежливо, – сказал Ота. – Назвал все недоразумением. Эя-тя, дескать, по своей девичьей рассеянности забыла заплатить. Он извинился, что отвлекает меня от дел, объяснил, что просто не знает, к кому обратиться и прочее, и прочее. Боги!

– Сколько стоила брошь? – спросила Киян.

– Три полоски золота. Да не в этом дело. Я собираю налоги с целого города. У меня в сундуках полтысячи драгоценных украшений, которые никто веками не надевал. А она… она – воровка! Она ходит по городу и берет, что ей понравится.

Ота зарычал в бессильном гневе, плюхнулся на кушетку и покачал головой.

– Это моя вина. Я слишком много времени уделяю двору. Я плохой отец. Она все время проводит с дочерьми утхайемцев, играет в дурацкие игры – у кого красивее платье, у кого больше слуг…

– Или знатнее жених.

Ота закрыл глаза рукой. Все это не умещалось у него в голове. Как объяснить дочери, что она не права, как стать хорошим отцом, об этом он еще мог подумать. Но что он опоздал, а Эя уже выросла и ее пора выдавать замуж – нет, это уже слишком.

– Она поступила плохо, милый, – согласилась Киян. – Но, любовь моя, ей всего лишь четырнадцать. Она стащила красивую безделушку, чтобы понять, хватит у нее смелости или нет. В этом нет ничего такого. Я была на год старше, когда отец меня поймал за воровством яблок из телеги крестьянина.

– И в наказание выдал тебя за него замуж?

– Прости. Не стоило затевать разговор о свадьбе. Я только хотела напомнить, что Эе живется ничуть не проще, чем нам с тобой. Это лишь кажется, что у нее нет забот. На самом деле для нее мир такой же сложный, как для тебя. Она уже не совсем девочка, но еще и не женщина.

Киян нахмурилась. Взгляд у нее стал грустным, далеким. Руки напряглись так, что хрустнули в локтях суставы.

– Отец заставил меня попросить прощения у того человека и помогать ему, пока не заработаю вдвое больше, чем стоили краденые яблоки. Хотя не думаю, что нам с тобой это поможет. Эти девочки ничего не умеют делать. Куда уж им заработать целых три золотых полоски.

– И как же нам быть?

– Дело не в том, как быть, любовь моя. Главное, она должна понять, что натворила. Я бы запретила ей встречаться с Талит Радаани дней на семь. Хотя это слишком легкое наказание за такой проступок.

– Можно послать ее к лекарям. Пусть моет ночные горшки, стирает повязки. Пока не вернет все деньги, которые город заплатил за брошь.

Киян усмехнулась:

– Главное, чтобы она не слишком обрадовалась. Она только для виду морщит нос при виде крови. Потому что роль того требует. На самом деле, подозреваю, она только и мечтает разрезать на кусочки тело и посмотреть, что внутри. Из нее вышла бы неплохая лекарка, не будь у нашей семьи такого высокого положения.

Чем дольше они говорили, тем больше Ота чувствовал, как слабеет гнев, как уходят сомнения. Ничто не успокаивало его лучше, чем тихий, рассудительный голос Киян. Она сказала правду. В этом воровстве нет ничего страшного. Поступок Эи не означает, что она вырастет такой же, как ее тетя Идаан, которая плела интриги, лгала, убивала, и все ради удовольствия. Просто четырнадцатилетняя девочка захотела проверить, хватит ли ей дерзости. Или что-то вроде того. Ота поцеловал Киян в щеку. Она улыбнулась, и в уголках глаз появились лучики морщин. Седые пряди были у нее в волосах с детства. Теперь их стало больше, но глаза блестели все так же, как и в ту пору, когда она еще была хозяйкой постоялого двора в Удуне, а он простым посыльным. Киян погладила его по щеке, будто угадала эти мысли.

– Ну что? – спросила она. – Побудем злыми, черствыми, тупыми, несправедливыми чудовищами?

Просторный круглый зал с полом, выложенным синими плитами, был похож на северное море. В середине глыбой льда возвышался стол из белого мрамора. Окна, вырезанные в толстой стене, выходили в сад. Воробьи и граклы садились на широкие карнизы и клевали резную вязь внутренних ставен. Эя мерила шагами покой. Когда родители вошли, она остановилась, переводя взгляд с отца на мать. Попыталась напустить на себя невинный вид, но получилось не очень убедительно.

– Сядь, – сказала Киян.

Эя нехотя села на резной деревянный стул. Ее взгляд метался от одного лица к другому, подбородок начал упрямо выдвигаться вперед.

– Мне сказали, ты украла у ювелира брошку. Это правда? – спросил Ота.

– Кто вам сказал?

– Это правда? – Ота повторил вопрос, и его дочь опустила глаза.

Когда Эя хмурилась, между бровей у нее появлялась такая же вертикальная складочка, как у Киян в минуты расстройства. Оте захотелось утешить ее, но сейчас для этого было неподходящее время. Он продолжал сурово глядеть на дочь. Та подняла взгляд, снова уткнула его в пол и кивнула. В тишине послышался вздох Киян.

– Кто вам рассказал? – снова спросила Эя. –