Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 241

У меня была пара колесцовых на груди, но, не желая шума, я вынул вместо них кинжал из сапога. Парень вскрикнул, когда тот ударил его в спину, послав его растянуться в пепле и щебне. Я был на нём в один удар сердца, сребростальной клинок высоко вскинут, пока он перекатывался, глаза широко раскрыты, рука поднята, чтобы отвести смертельный удар.

— СТОЙ!

Крик был яростным, знакомым, достаточным, чтобы остановить мой удар. Обернувшись, я увидел растрёпанную мадемуазель, что вставала из укрытия, злобно глядя на меня в ярости.

— А ну прекрати, чёрт возьми! — вскричала она, топнув ногой. — Я и так достаточно потеряла на этом вальсе через ад, чтобы ты ещё продырявил мою последнюю приличную подстилку для траха!

Я сморгнул пепел с глаз, нахмурившись, когда узнал её.

Посланница Честейн.

— О боже… — простонал Жан-Франсуа. — Я гадал, когда же она объявится.

— Я был бы рад никогда больше её не видеть, — ответил Габриэль. — Но там она стояла, во всём своём растрёпанном великолепии. Её некогда прекрасное платье было изорвано и грязно, её некогда сливочно-бледная кожа теперь облеплена пеплом. Несколько чумазых рабов поднялись из обломков вокруг неё, руки на оружии, но без боя в глазах. Её собачонка-крыса была прижата к её руке и залаяла, когда увидела Аарона, поднимавшегося с разбитого каменного выступа, Эпитафия в руке.

Николетта сдула со лба прядь облеплённых пеплом светлых волос и злобно глянула на него.

— Ну? — потребовала она. — Нависать — это всё очень внушительно, monsieur, но, если вы намерены нас прикончить, так извольте уже приступать. Я сыта этой дрянью по самые сиськи.

Аарон приподнял бровь, глядя на меня. Упавший раб застонал, когда я выдернул свой кинжал.

— Ох, хватит ныть, Шарль, и поднимайся. Ты меня позоришь.

Я наступил парню на грудь, чтобы не дать ему встать, глаза на Николетте.

— Какого хрена ты тут делаешь?

— Разве не очевидно? — потребовала она. — Убираюсь как можно дальше от этого пустынного сральника, насколько меня унесут мои куда-менее-роскошные-чем-прежде сапоги.

— Ты ехала с Воссом? — спросил Аарон. — Как давно вы прибыли?

— Какая, к чёрту, разница?

— У него мои друзья и дочь, — прорычал я. — Это вопрос жизни и смерти.

Николетта взглянула на двуручник в руках Аарона, закатив глаза.

— Мы прибыли три дня назад. Или ночи, кто их теперь, к чёрту, разберёт.

— Батист, — сказал Аарон. — Диор. Они живы?

— Конечно, девчонка жива, — выплюнула она. — Думаешь, лорд Восс растратил бы эту ноющую пигалицу после цены, что заплатил за её покупку?

— А Батист?

Николетта пожала плечами:

— Несколько часов назад был жив. А теперь? Кто знает…

Аарон стиснул зубы, глядя на разбитый город. Я обнажил свой сребростальной клинок.

— Начинай говорить, мадемуазель. Так, будто от этого зависит твоя вечность.

Николетта поджала губы, шикнула на своего рычащего пса:

— Три дня, как я и сказала. Лорд Фабьен приставил к делу своих рабов, едва мы прибыли. Они трудились средь руин в центральном квартале. Собрались они недавно, и мы воспользовались случаем избавить себя от гостеприимства Вечного Короля. И, прежде чем спросишь: я не ведаю, что он творит, и мне, к чёрту, нет до того дела. Я наслушалась пророчеств, судеб и безумия за эти последние месяцы на всю мою вечность. Я бы убралась из этого места, шевалье, и, если у тебя осталась хоть капля ума, ты тоже уберёшься.

— И отчего же?

Она взглянула на меня так, будто я был чокнутый.

— Он знает, что ты идёшь, дурень ты этакий. Он хочет, чтобы ты был там. Он хочет тебя!

Николетта кое-как оправила платье, пригладила растрёпанные ветром волосы.

— Итак. Если ты вознамерился попотчевать нас клинками на завтрак, так давай, поднимай свой чёртов занавес. Иначе я была бы признательна, если б ты на цыпочках убрался, к чёртовой матери, с моей дороги.

Она вновь покосилась на двуручник в руке Аарона, опустившись в крохотном реверансе.

— S'il vous plaît.

— Габриэль…

Я встретил отчаянные глаза Аарона. И, сняв сапог с груди раба, я кивнул.

— Merci, мадемуазель. Ступай с Богом.

— О, да пошёл он!

Не оглянувшись на отряд Честейн, мы с Аароном двинулись прочь. Крадясь сквозь разбитые стены, метаясь среди разрушенных шпилей на краю того испепелённого города. Пепел был навален толстым слоем в трясущихся улицах, и даже глазами полукровки дым и тьма были почти слепящими. Тени плясали с землёй под нами, фигуры мелькали по краям наших глаз, исчезая, точно призраки. Дальше мы бежали, спотыкаясь, в отчаянии, моя жажда почти забыта под холодным страхом в животе. Пейшенс. Диор. Батист. Аарон. Единственные люди, что остались у меня в этом мире и что-то значили, все теперь повисли на острие этого клинка. Я не ведал, что мы найдём в темноте впереди, кроме развязки.

И к ней мы бежали.

III

СЛОМАННАЯ СТАЛЬ

ЖРЕЦЫ ЛОЖНЫХ богов и порушенных заветов.

Так Заветы говорили о тех, кто привёл Спасителя в этот город тысячелетие назад и оборвал его смертную жизнь на колесе. Спина содрана до кости. Венец из терний на челе. Горло рассечено от уха до уха. Я знал теперь, что те «ложные боги» были не множеством, но одним, и Восс с собратьями все были слугами того тёмного короля. И всё же здесь, на месте его убийства, потомки Спасителя подняли своё знамя — дети Эсана, что бились против империи Августин за владычество, которое называли своим по праву.

Я пытался вообразить это место таким, каким оно было, прежде чем армии Императора и Рыцари Крови его разрушили. Но, как ни старался, карабкаясь по тем разбитым камням и рваным трещинам, сквозь тьму, висевшую в тех расколотых улицах, я мог видеть лишь руины в кильватере безумства. Цену гордыни и смертных людей, и бессмертных чудовищ. И, сощурившись сквозь дым и разбитые шпили в сердце того убитого города, я наконец увидел, куда вероломный единокровный брат собственного сына Божьего вёл нас всё это время.

Равнины вокруг Шарбурга были рассечены теми великими трещинами на пять долей, точно