Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 232

Я вцепился ей в лицо, пытаясь вскипятить её кровь. Но она видела, что я сделал с Эттьеном у Сан-Максимилля, и, отступив, она отбила мой расколотый клинок прочь.

Меч полетел через окровавленную брусчатку, оставив меня ни с чем. Точно гадюка, разворачивающаяся в броске, Кестрел ударила. Голова, грудь, голова, живот, длинный клинок размыт. И в отчаянии я потянулся к поясу и извлёк единственное оружие, что у меня было.

«Жив эш’надай-дов нем да».

«Четыре сто-сто-сто-столовые ло-ло-ло-ложки масла».

«Я они-они-они я мы».

Такова была её серебряная песнь, заикающаяся в моей голове. Но, хоть я и не смел рисковать ею о плоть Кестрел, Пьющая Пепел служила хотя бы тому, чтобы отбивать удары Девы. Я слышал, как лают пушки, ревут люди, мы с Кестрел плясали сквозь сыплющиеся угли, бледная пелена пара кралась теперь по перекрёстку. Сперва я принял её за утренний туман — сладкое обещание восхода. Но, взглянув на восток, хоть горизонт и начинал гореть, я понял, что пар поднимается из канала; воды дымились в той стуже глубокозимья.

И пар… густел.

Клинок Кестрел ударил по Пью, вернув меня в здесь и сейчас.

— Отец мой хотел тебя для себя, Лев.

Её клинок скользнул мимо моей щеки.

— Гадаю я, что сделал бы из тебя Шарбург.

Её финт заставил меня оступиться, дыхание шипело сквозь зубы.

— Жаль, мы никогда не узнаем.

И с шипением она хлестнула сапогом мне в грудь.

Удар был громом, вновь разорвав ту наполовину зажившую рану. Я заскользил по мёрзлому камню, кувыркнувшись и замерев у кромки канала, дыхание выбито из кровоточащих лёгких. Шаря в поисках упавшего меча, я силился подняться, пока лейтенант Матьё выл моё имя, а солдаты ревели в городе за ним.

«Жив эш’надай-дов нем да!» — кричала Пью.

«Четыре столо-столовые ложки масла».

«Я он-он…»

Сапог Кестрел опустился на мою руку, раздавив её и пригвоздив Пью к камню. Дева высилась надо мной, меч капал кровью Лаки. Свет рассвета пробивал теперь горизонт, нимб за её головой, пока она глядела вниз без всякого подобия жалости.

— Поцелуй моего Эттьена с добрым утром в аду.

Она вскинула клинок.

— Прости, Диор.

Но тот удар так и не пал.

Кестрел нахмурилась, залитая кровью маска её лица треснула. Она взглянула на свою руку, губы отползли от клыков. Из-под доспеха Девы поднимался теперь дым, и, глядя в изумлении, я увидел, что её мраморная кожа темнеет, шипит, точно ломтик свежей курятины, брошенный на сковороду. Она взглянула на меня, чёрные глаза расширялись, выплюнув: «Что за колдовство сие?» — и, когда она пошатнулась, задыхаясь, цепляясь за свой доспех, за горло, я узнал ту ноту в её трескающемся голосе.

Боль.

Она горела, понял я. Дым поднимался, плоть обугливалась, кожа трескалась. На одно прекрасное, бредовое мгновение я взглянул на восток, думая, что это какое-то грёбаное чудо от Бога, которому никогда не было дела, — что после десятилетий мертводня сила солнца восстановлена. Но свет, гребнем встававший над горизонтом, был так же хил, как был годами. И я понял, что не солнечный свет жжёт Железную Деву дочерна.

Кестрел закричала и с последним взглядом на меня повернулась и бежала. Повсюду вокруг себя я видел подобную же повесть — порченые, бившиеся с теми храбрыми людьми Леона, горели теперь, Мёртвая кожа чернела, пузырилась, лопалась. Крики из города за ним нарастали, громче ветра или грома. И я понял, что слышу не рёв битвы.

Последний угодник-среброносец покачал головой и улыбнулся.

Они ликовали, маркиз. Те солдаты, изодранные и кровоточащие. Те горожане, что были в одном вздохе от смерти. Что бы я ни видел на том перекрёстке, происходило по всему Августину. Та катящаяся пелена, разливавшаяся над Сердцем Элидэна, жгла Мёртвых в себе.

И как-то я понял тогда. Что это я вижу.

Не чудо от Бога и не посланную небом отсрочку.

На дрожащих ногах я поднялся, глядя в небо, и прошептал:

— Диор.

Пар.

Жан-Франсуа перевёл взгляд с брата на сестру, губы изогнулись.

Лашанс всё ещё была в литейне. Температура в каналах поднята до кипения по её приказу. Над насосной станцией молилась её стайка святых дурней. Ибо что есть пар, как не испарённая вода? А если та вода благословлена…

Габриэль улыбнулся тогда, усмехнувшись вопреки всему.

— Остра, как три клинка, — выдохнул маркиз.

— В Квартале Гильдий, — сказала Селин, — тот пар был теперь ослепляющим, поднимался столь густо, что заполнил и La Rivière de Fer, и насосную станцию. Мы были вынуждены отступить, дабы не претерпеть ту же участь, что и прочие Мёртвые, взобравшись на крыши литейни, чтобы смотреть, как та святая пелена разливается по улицам внизу. Диор стояла подле нас, Принц Филипп по правую её руку, отряд телохранителей и Развязанных вокруг них.

И вместе мы смотрели, как горит Несметный Легион.

Тысячи. Десятки тысяч. Порченые в числе таком, что могли бы превратить весь этот мир в могилу. Но теперь они сами были низвергнуты. Воды, благословлённые слугами Божьими, разбитые в пар и кипящие из каналов, разрушали всё, что создал Вечный Король. Смрад склепа поглощён резким благоуханием горящего мяса. Крики ужаса и боли поглощены пушками и воплями…

— Победа, — провозгласил Филипп. — Боже мой, Диор…

Хоакин покачал головой и прошептал:

— Ты сделала это.

Она оглядела людей вокруг себя, подмигнув:

— Мы сделали это, мсье Маренн.

— Merci, saint-père. — Лицо обращено к небу, рука к сердцу, мы выдохнули: — Merci.

Диор глядела вниз на город, глаза светились тревогой.

— Нам нужно найти Габа.

— Мы могли бы подняться на крыло, — предложили мы. — Но пар…

— Мы пойдём, — сказал Хоакин. — Шеррод, Кэл, Сопляк — со мной. Остальные оставайтесь здесь.

Развязанные кивнули, сомкнувшись вокруг своей спасительницы, бдительные даже в торжестве. Псарь поклонился своему Граалю, метнувшись прочь с товарищами, пока Филипп глядел на свою невесту.

— Нам стоит отыскать мою мать. Императрицу нужно известить.

— Через минуту.

Грааль обернулась обратно к городу внизу и улыбнулась.

— Я хочу это запомнить.

Мы стояли подле неё, глядя на город. Серая пелена и красный снег. Враги павшие и солдаты победившие. Растерянные живые и благодарные мёртвые. Солнечный свет наконец вставал гребнем над горизонтом, хрупкий свет рассвета мертводня разливался сквозь туманы. Голоса в нас шептали, невнятные, и, хоть мы тянулись к Вулфрику, он не