Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 218

Охотник стал добычей. Хищник — жертвой.

Последний угодник-среброносец поднял кубок, осушив его до дна. Глаз его был налит красным, боль забыта, голос ускорен дымом и кровью.

— Помнишь мой урок шахмат из Кэрнхема? Гамбит Руссо?

— Разумеется. Выманить врага из позиции, притворившись слабым. Затем — удар.

Габриэль улыбнулся.

— Может, моя мудрость не вовсе на тебя растрачена, вампир.

— О боже, вынь руку из штанов, де Леон. И давай дальше.

Угодник внимательно оглядел вампира, пьяная улыбка помрачнела.

— Я задел твои чувства, Жан-Франсуа? Когда сунул руку тебе в штаны? Что пострадало сильнее — твоя гордость или яйца, когда я их тебе спалил? Ведь мошонка твоя отрастёт, вампир. А мужчины, женщины и дети, что были вырезаны в Августине той ночью, ушли навсегда.

— Ты едва меня не убил, — прошипел историк.

— Но не убил. Я тебя пощадил. И пока ты соображаешь почему, мой тебе совет покамест — построй мост, холоднокровка. А потом промаршируй, к чёрту, прямо по нему.

Жан-Франсуа нахмурился, глаза сузились в раздумье.

— …Как солдаты Филиппа — в ловушку Восса?

— Мастерский переход. — Габриэль поднял бокал в тосте. — Вот, это другое дело.

— Принц послал ещё людей в Нор, — сказал Жан-Франсуа. — Оголяя собственную оборону ради подкрепления атаки Маартена. Веря, что тактика столь искусного, как Вечный Король, — создание, что покорило целый континент, — можно одолеть несколькими бочками чёрного игниса и искрой.

— Умный лев притворяется слабым, чтобы выманить добычу, — ответил Габриэль. — Но мне любопытно: пристала ли к тебе хоть какая-то мудрость, вампир? Почему Восс не раздавил нас прямо во время бегства? Почему дал перегруппироваться? Как думаешь, что было дальше?

— …Истинное нападение Восса.

Жан-Франсуа склонил голову набок и улыбнулся.

— Вся эта битва была обманным манёвром.

— Может, для тебя ещё есть надежда, Жан-Франсуа.

Историк обмакнул перо, глядя, как мрачнеет лоб угодника.

— Двадцать тысяч человек стояло в Рив-Нор, — сказал Габриэль. — Ещё десять в резерве. А Филипп бросил в наступление ещё пятнадцать — пехоту, стрелков и рыцарей, что лились теперь на Плас-Сан-Антуан, вместо того чтобы оборонять более высокие, лучшие стены Кёра. Площадь была бедламом, всякий порядок и строй потеряны. Пожары полыхали по руинам, воздух густ от дыма, пепла, крови. Большинство глаз были на битве, бушевавшей на улицах Нора, Маартен стоял на стенах со своими командирами, улыбающиеся лица озарены светом пламени и их грядущего торжества.

— Большинство глаз, кроме глаз Диор и моих.

— Ты как, Габ? — пробормотала Феба.

Я не ответил, отвернувшись от Битвы за Нор — той битвы, что он хотел, чтобы мы наблюдали, — к реке за нашими спинами. Ночь была чернее смолы, снег падал столь густо, что был почти туманом. Бени была серым полотном, укрытым снегом, замёрзшей лентой, бежавшей на восток и запад вдоль ощетинившихся стен Кёра.

Сощурившись на восток, я не увидел ничего. Но, обернувшись на запад, смахнув тот проклятый иней с глаз и глядя поверх разбитых причалов Портсайда за нашими спинами, моё сердце пропустило два удара. В черноте я увидел теперь движение — фигуры, сперва несколько, но затем дюжина, сотня, всё больше и больше выступало теперь из той тьмы. И, когда я взревел предостережение Маартену, я осознал всю глубину дерьма, в котором мы плавали.

Это была не просто отвлекающая сила, пришедшая тревожить наш тыл. Это была целая другая армия. Восс, должно быть, держал её в резерве во время своего летнего нападения, призвав, едва мы выступили на Августин. Я гадал, отчего он казался столь слаб у Максимилля, и вот была причина. Он одурачил нас всех. И теперь вторая половина Несметного Легиона неслась вверх по Портсайду и в наш оголённый фланг, готовая разорвать нас в совершенно новую дыру.

Маартен протолкался сквозь толпу, встал теперь подле меня.

— Сладчайшая и святая Дева-Матерь…

— Куда там до неё.

Она глядела на меня снизу, с реки, глазами тёмными, как ночь. Кровавый череп намалёван на её лице, губы изогнуты в пустой улыбке, когда она вскинула косу в приветствии Граалю. И Диор заговорила тогда, голос её был так тих, что буря едва не проглотила его целиком.

— Кестрел.

XI

ЗАДЕТЫЕ ЧУВСТВА

— ОТСТУПАТЬ!

Таков был рёв, срывавшийся с губ Маартена, слюна замёрзла в его бороде. Его командиры суетились, колокола звонили по стенам Кёра, пока холодная, жестокая явь укоренялась. Нас переиграли, мы перебросили слишком много сил в Нор и оставили спины открытыми. И теперь штаны были прочно спущены до лодыжек. Тысячи войск толпились на Ластбридже, сбитые с толку, пока пели те колокола, гадая, наступать или поворачивать назад. Ещё люди вливались на Плас-Сан-Антуан, замирая в своём наступлении, а те солдаты, что уже были в гуще, ревели товарищам лезть, к чёрту, в драку.

Габриэль покачал головой, челюсть стиснута.

— Дерьмовое представление на празднике пиздеца.

— Как Маартена могли столь начисто переиграть? — спросил Жан-Франсуа. — Я думал, он прославленный генерал?

— Спесь. Раздут несколькими лёгкими победами в нескольких лёгких битвах. Но дело было не только в этом. Проще даже. Мы были слепы в той буре. Есть причина, по которой смертные армии не сражаются зимой, холоднокровка. И причина получше, по которой не сражаемся мы ночью.

— Я был зол на Маартена и прежде, но сумел держать это в штанах. Я был не чиновным офицером — не моё было дело раздавать приказы на той стене. Но, пока Маартен ревел к отступлению, пока я смотрел, как растекается смятение среди его людей, страх, что следует за ним, — что ж, я наконец потерял терпение. Я ведь был одним из тех парней там, в крови и дерьме. Глядел на тех, кто командовал мной, в поисках руководства, зная, что их мудрость — это разница между жизнью и смертью. А этот человек подводил тех, кто шёл за ним.

— Ты хочешь, чтоб они развернулись? — потребовал я, указывая на тысячи людей и коней, что запруживали теперь мост. — Они на полпути, включи свою грёбаную голову!

— Прочь с дороги, клятвопреступник!

Но я схватил налатник Маартена, ткань рванулась, когда я притянул его близко.

— А как же люди, что уже на площади? Ты их бросишь?

— Нас обошли с фланга! Мы отходим к