Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 203

— Если ты падёшь… я найду способ, Габриэль. Я спасу её, не сомневайся.

— Ни на секунду.

— У меня для тебя кое-что есть. В дорогу.

Нахмурившись, я смотрел, как он шарит под плащом. Но я усмехнулся, когда он вытащил это, — старая солдатская фляжка, с гравировкой львов и скрещённых мечей Леона.

— Не стоило, брат. — Я улыбнулся, отвинтив крышку, чтобы понюхать. — Водка?

Аарон смотрел, как умирает моя улыбка, как осознание занимается в моих глазах.

— Кровь. Моя. Тебе понадобятся силы для того, что впереди.

Я вздохнул, жажда раскручивалась во мне, пока я прятал ту фляжку под плащ.

— Без страха, — прошептал я, крепко обняв его.

Он кивнул, стиснув меня в ответ.

— Лишь ярость.

Холод подкрался к нам — слишком знакомый к тому времени, но не менее жуткий от нашего знакомства. Мы с Аароном разомкнули объятия, и, обернувшись, я узрел то чудовище, того убийцу, того Вечного Короля, что глядел на меня глазами, точно незасыпанная могила. Батист стоял по левую его руку, дыхание кипело в его хладе, Эттьен маячил за моим братом, точно гора в тёмном доспехе. По правую руку Фабьена стояла Моргана, укутанная в кроваво-красный бархат. А пред ней, под холодными ладонями Принца на её плечах, я увидел моего ангела, губы свежи нарумянены кровью. Фабьен глядел через несущиеся снега, Аржен шарахался от ужаса пред ним.

— Мгновение, прежде чем ты покинешь нас, старый друг.

— Ты покидаешь нас, папа́?

Пейшенс смотрела на меня из дуги рук Морганы, кровавые слёзы в её глазах.

— О, не плачь, милая моя, любовь моя, ангел мой дорогой. Это не прощание, но лишь краткое расставание. У благородного отца твоего есть дела, но он скоро вернётся, не сомневайся. Никогда-никогда не покинул бы он тебя.

— Папаша Фабьен говорит правду, папа́?

— Иди сюда, родная.

Я опустился на колени в снег, и Пейшенс подбежала ко мне, лёгкая, как лань, рыдая, когда врезалась мне в грудь. Я встретил взгляд Восса, сердце моё клокотало, пока я сжимал её крепко.

— Я вернусь, малышка. Обещаю.

— Я люблю тебя.

— И я тебя люблю. Никогда-никогда об этом не забывай, что бы ни случилось.

Она отстранилась из моих объятий, встретила мой взгляд.

— А что случится, папа́?

— Буря, малышка. Держись близ дяди Аарона и дяди Батиста, пока она не пройдёт. Слушайся, что они тебе скажут, oui? Будь умницей, пока я не вернусь.

— Oui, папа́.

Я пытался сказать ещё, но горло моё свело горем, и больше слов не шло. Вместо них я вновь прижал её к себе, вдыхая запах её волос, чувствуя её прохладную щёку у своей. Эта красавица, что я создал. Всё, что осталось мне от невесты, которую я любил. Драгоценнейший самоцвет в моём мире, и я покидал её, Боже Всемогущий…

Угодник покачал головой.

— Если бы хоть на каплю меньше висело на весах, я ни за что не смог бы её отпустить. Но я подумал тогда о другой моей дочери. О той, что оставил в когтях дьяволов.

— Два дня и две ночи даю я тебе.

Голос Фабьена рассёк краткое тепло, вновь обратил моё сердце в лёд.

— Не больше и не меньше. Если солнце сядет надо мной и моими во второй раз без вести от тебя, не отвечаю я за ад, что воспоследует.

— Я понимаю.

— Не подведи меня, старый друг.

— Я делаю это не ради тебя. Я делаю это ради каждого сына и каждой дочери, каждого нерождённого младенца. И когда мы встретимся вновь, Фабьен, клянусь Богом, у нас с тобой будет долгий, тяжёлый разговор. О том, что ты сделал с Астрид. Что ты сделал с этим миром.

Восс лишь улыбнулся, покосившись на едва светлеющие восточные небеса. Он не издал ни звука. Но теперь я знал доподлинно. Неважно, что всё прочее, что он нам наговорил, было ложью. Я слышал заново те слова, что он произнёс в трапезной, — лавину, обрушившуюся на всё, что я знал.

Сие великое творение, и низвергнуто руками столь слабыми и малочисленными?

Двадцать шесть лет мы гадали. Двадцать шесть лет всякий ничтожный поп, и кабацкий философ, и безумец, малюющий дерьмом, выдвигали свою теорию о смерти дней. Иные говорили, что звезда пала за морем и пожары её подняли дым столь густой, что он зачернил солнце. Иные говорили, что на небесах была ещё одна война, что Бог низверг мятежных ангелов с такой злобой, что земля была выброшена ввысь и повисла завесой меж его царством и адом. Но теперь я знал правду.

Сие великое творение, назвал он его. Но что он имел в виду, что хотел сказать…

Последний угодник-среброносец стиснул челюсть, яд на языке.

— Моё великое творение.

Это был он.

Как-то. Каким-то образом.

Это всегда был он.

Я вспомнил тогда своё видение — тот живой сон, что я узрел, испив святой крови Диор в Леоне. Змея, что пожрала город, где родилась моя матушка. Ту звезду, сияющую над заливом Антуана. Волки на юге. Во́роны на востоке. А на севере, через залив Кингсгрейв и мрачные горы Замеск, вздымаясь над руинами Шарбурга… та огромная рука. Её пять пальцев тянулись когтями вверх из земли, смыкаясь вокруг солнца и срывая его с неба.

Я встретил взгляд Фабьена, ответив на его улыбку.

— Скоро.

И в рассвет я поскакал.

VI

ВСЕГДА

ТИШИНА БЫЛА кровавым пятном, расползавшимся, пока не заполнила каждый угол камеры.

Истина была дымом, приторным и мерзким на вкус.

— Восс.

Жан-Франсуа провёл пером по губам, глаза на угоднике.

— Мертводнь был делом рук Восса.

— Oui.

Габриэль протянул одну дрожащую руку, взгляд прикован к бутыли, которую Жан-Франсуа выхватил у него, теперь стоявшей на холодном камне подле его кресла. Со вздохом историк налил им обоим по кубку, губа его скривилась, когда он увидел, что кровь уже остыла. Угоднику не было до того никакого дела — он схватил кубок, осушил его до свернувшихся остатков.

— Я не понимаю. — Жан-Франсуа нахмурился. — Если Вечный Король был источником этой вечной тьмы, отчего она не окончилась вместе с ним?

Габриэль провёл костяшками по перепачканным сгустками губам.