Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 197

плотной шерсти сидел за походным столом, набрасывая по памяти карту города. Идаан рассказывала, что они видели, поэт молча стоял рядом. Он попробовал представить, как будет просить императора о снисхождении к Вандзит. Если она вернет своим жертвам зрение и отпустит андата, пообещает ли Ота не трогать ее, как это сделала его сестра? Иными словами, если поэт не в силах спасти весь мир, сможет ли он спасти одну девушку?

Маати промолчал, а женщина об уговоре не вспомнила.

Данат и его спутник вернулись, все перекусили хлебом и сушеными яблоками. Ота, юноша и начальник стражи склонились над картами, обсуждая план дальнейших поисков. Идаан ухаживала за Аной, обе смеялись, веселые голоса странно звучали в мрачной тишине лагеря. Эя одиноко сидела у воды, подняв лицо к солнцу. Маати подошел к ней.

– Ты пил утром свой чай? – спросила она.

– Да, – обиженно солгал он.

– Тебе без него нельзя.

Маати пожал плечами и бросил последний ломтик сушеного яблока в реку. Кругляш поплыл, мякоть в темной воде казалась почти что белой. На поверхность вынырнула черепаха и куснула его. Эя поманила к себе Маати. Он сжал ее руку и даже смутился немного, заметив, как легко стало от этого на душе.

– Ты была права, – сказал поэт. – Я до сих пор хочу спасти Вандзит. Понимаю, что это глупо, и все равно ничего не могу с собой поделать.

– Знаю. Ты часто видишь все, как хотелось бы тебе, а не так, как оно есть на самом деле. Это твой единственный недостаток.

– Единственный?

– Если не считать, что ты врешь своему лекарю.

– Иногда я напиваюсь.

– Когда это было в последний раз?

Маати пожал плечами и улыбнулся:

– Я много пил, когда был моложе. И сейчас продолжал бы, если бы не навалилось столько дел.

– Вот видишь? Теперь пороков у тебя меньше. С возрастом ты стал мудрее.

– Вряд ли. Мы с мудростью часто расходимся.

– Ну, ты ведь не умер. У тебя есть время. – Эя помолчала. – Как думаешь, они ее найдут?

– Если Ота-кво прав и Вандзит этого хочет – да. Если, наоборот, прячется, можно плыть обратно.

Она кивнула и отпустила его руку, пожав напоследок. Эя нахмурилась, размышляя о чем-то, но поделиться не захотела. Не бросай меня, хотел сказать поэт. Ты вернешься к отцу, и я останусь совсем один. Или, хуже того, с Вандзит. Он промолчал.

Второй раз они отправились в город после полудня. Теперь каждый маленький отряд получил свою карту, на которой был отмечен путь. Маати выпало идти с Данатом. Уговорились вернуться в лагерь за три ладони до заката, если только не обнаружат что-нибудь важное. Старый поэт покорно выслушал наставления императора, хотя в сердце по-прежнему ворочалась обида.

Стало теплее, молодой человек шагал быстро, и Маати вспотел и запыхался. Они проверяли улочки, которые природа еще не успела завоевать окончательно.

Птицы будто летели следом за ними, столько их было повсюду. Вандзит и Ясный Взор как в воду канули. Поэту и юноше попадались только еноты и лисы, мыши и гепарды, дикие собаки на берегах и выдры в каналах. Маати с Данатом не прошли еще и трети длинной, запутанной петли, которую начертил им Ота, и тут старый поэт взмолился о передышке. Он сел на кирпичную скамью, положил голову на руки и стал ждать, пока успокоится сердце. Молодой человек прохаживался взад-вперед, бдительно поглядывая на густые заросли кустарника.

А ведь ему столько же зим, сколько было его отцу, когда тот жил в Сарайкете, вдруг подумал старый поэт. У Даната не такие широкие плечи, но ведь Ота – тогда еще Итани Нойгу – разгружал корабли в гавани. Маати родился на четыре года позже императора. Когда прибыл к Хешаю и Бессемянному, ему не исполнилось и шестнадцати. Даже Ане Дасин сейчас больше. Неужели он был таким юным?

– Я хочу тебя поздравить, – сказал Маати. – Ана-тя хорошая девушка.

Данат остановился, его лицо вспыхнуло. В гневе он еще больше напоминал отца.

– Не думал, что союз с гальтами придется вам по душе.

– Я тоже не думал. Но я столько раз проигрывал императору, что мне теперь нетрудно смириться с поражением.

Данат вздрогнул. Неужели ответ его задел? Поэт уже хотел спросить, что не так, но тут с кроны дерева, что росло поодаль, сорвалась стайка ярких синих птиц. Маати видел их маленькие черные клювы, блестящие глаза, язычки розовые, как подушечка пальца. Он испуганно зажмурился, а когда взглянул на юношу, тот стоял перед ним на коленях. Лицо Даната покрывала сетка тонких линий, похожих на трещинки в пересохшем русле. Из пор тянулись черные волоски. Когда он моргал, ресницы сталкивались, переплетались, раздвигали друг друга, точно стволы деревьев во время оползня. Маати снова закрыл глаза, надавил на них ладонями. В каждом веке алели ветви кровеносных сосудов, уходя в глубину, почти к самой коже.

– Маати-тя?

– Она заметила нас, – ответил поэт. – Она знает, что я пришел.

Маати отыскал Вандзит не сразу. Пол-ладони он водил взглядом с востока на запад и обратно, рассматривая крыши. Она стояла на самом высоком балконе дворца, сложенном из кирпичей с золотистой эмалью. Издалека девушка выглядела крошечной, словно песчинка, и все-таки он хорошо видел ее распущенные волосы, халат с порванным рукавом. На руках у нее был андат, его черные хищные глаза смотрели прямо на Маати. Вандзит кивнула, опустила ребенка на пол и неторопливо изобразила позу приветствия. Маати ответил тем же.

– Где? Где она? – спрашивал Данат, но поэту было не до него.

Вандзит сложила руки в позе упрека и обвинения. Маати заколебался. Он тысячу раз представлял эту встречу, но всегда думал о том, что они друг другу скажут. Поэт хотел было изобразить раскаяние, однако что-то его удержало. Лицо девушки горело праведным гневом, и, к удивлению своему, Маати осознал, что именно таким и видел себя в мечтах. В тех самых, где он возвышался над Отой, а тот смиренно признавал свою вину.

Маати вдруг понял, почему решил не просить прощения, словно кто-то нашептывал ему на ухо. Она ждет, когда ты унизишься. Сделай это сейчас, и она получит все, чего хотела. Поэт расправил плечи, поднял голову и сложил руки в жесте, которым просят об аудиенции. Маати не вложил в него оттенок превосходства, не показал, что он учитель, а она всего лишь ученица, но и не умалил своего достоинства. Вандзит прищурилась. Поэт ждал, затаив дыхание.

Вандзит ответила позой снисходительного согласия, как знатная женщина отвечает слуге или рабу. Маати не стал ее поправлять и ничего не добавил. Она опустила глаза, словно андат заплакал или сказал что-то, а потом изобразила