Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 195

Казалось, сам воздух стал чище. Прозрачные, как вода, лучи рассеяли утреннюю дымку. На завтрак были пшеничная каша с медом, сушеные яблоки и черный чай. Помощник выкрикнул что-то, лодочник отозвался, и суденышко снова вышло на середину реки. Маати держался в сторонке, но то и дело бросал хмурые взгляды на Эю. Видимо, ревновал ее к отцу после вчерашнего разговора и думал, что она его бросила. Та держалась поближе к брату, тетке и Ане Дасин, ела и разговаривала с ними, избегая поэта с упрямой решимостью лошади, которая тащит в гору тяжелый воз.

Река изменилась. Широкая и неторопливая на юге, к северу она потекла быстрее, теперь между берегами было всего лишь две сотни шагов. Печь ревела, котел вздрагивал и жалобно кряхтел, гребное колесо подбрасывало воду, и палуба на корме стала скользкой от брызг. Довольные лица перевозчиков успокоили Оту, и все равно, стоило котлу гулко звякнуть, как император рассматривал его с опаской. Знал, что бывает, когда они взрываются.

Плыли медленно, но все же быстрее, чем шла бы Вандзит. Ота то и дело замечал на берегу какое-то движение – птицу, оленя, игру света и теней. Что делать, спрашивал себя император, если там вдруг появится девушка с андатом на руках и ослепит всех? Представляя это, он всегда начинал думать, как спасти Эю, Даната и Ану, хоть и понимал, что сам подвергнется не меньшей опасности, а дети справятся с ней, пожалуй, лучше него.

Колесо плевалось, и понемногу они перебрались ближе к носу лодки. В полдень начальник стражи принес оловянные миски с хлебом, изюмом и рисом. Все сели тесным кружком, и даже Маати подошел послушать разговор. Ана и Эя сидели на низкой длинной скамейке, держась за руки. Данат скрестив ноги устроился рядом на палубе. Идаан и Ота взяли себе скрипучие табуретки из кожи и холста, встать с которых было непросто. Пока ели вкусный, ароматный сыр и подсохший хлеб, решили устроить военный совет.

– Если мы и правда ее найдем, – сказала Идаан, когда Ота поделился своей тревогой, – что тогда с ней делать? Прислушается она к нашим доводам?

– Месяц назад ее можно было уговорить, – ответила Эя. – С трудом, но можно. Я почти жалею, что мы не убили ее спящей еще тогда, в школе.

– Почти? – спросил Данат.

– Не забывай о гальтах. Только ей под силу вернуть им зрение. Мертвой девушке сделать это непросто.

Юноша смутился. Идаан положила руку ему на плечо, будто почувствовала его настроение. Эя сжала пальцы Аны, затем осторожно согнула ее запястье, проверяя что-то.

– Вандзит совсем одна. Ей больно и тоскливо. Я не уверен, что это нам поможет, но все-таки, – сказал Маати.

В его голосе Оте послышалась обида, но остальные, похоже, не заметили.

Слова дочери оборвали разговор, точно удар меча. Ота вскочил, не успев даже толком понять их смысл.

– Давно? – спросила Эя.

Она с побледневшим лицом сжимала запястья Аны, измеряя пульс.

– Догадалась, – вздохнула Идаан. – Нельзя было сажать их вместе.

– Да не молчи же, – настаивала Эя. – Сколько времени прошло?

– Наверное, треть срока, – пролепетала Ана.

– Мы решили не говорить мужчинам, – объяснила Идаан. – Я слышала, первого иногда непросто выносить.

И тут Ота понял:

– Так вот в чем дело.

Все встало на свои места: почему в школе Ана плакала, почему избегала Даната, почему утро всегда проводила одна и ела в обществе Идаан.

– Что случилось-то? – недоумевал Данат.

– Я беременна, – ответила Ана так спокойно, будто ничего особенного не произошло.

Ее щеки алели, как спелые яблоки.

Все в лодке так и ахнули.

– И давно это у вас? – спросил Ота, глядя на растерянного сына, сидящего у его ног.

Тот заморгал, ничего не понимая, словно отец заговорил на чужеземном наречии.

– Ты шутишь? – спросила Идаан. – У тебя в отряде юноша двадцати зим и девушка немногим его младше, их покой оберегают лучшие воины, а на телеге стоит шатер, где всегда можно уединиться. Чего же ты хотел?

– Но…

Император осекся, не зная, как продолжить. Она слепая. Вы не женаты. Фарер Дасин скажет, что я за вами плохо смотрел и потому во всем виноват. Одно было смешнее другого.

– Я стану отцом, – произнес Данат, будто пробовал слова на вкус. Он взглянул на Оту и расплылся в улыбке. – А ты – дедушкой.

Эя плакала, обняв Ану. С кормы разнесся дружный ликующий крик. Робкая надежда на то, что беременность удастся сохранить в тайне, рухнула – теперь при дворе обо всем узнают. Ота подался назад, и стульчик заскрипел. Идаан приняла позу вопроса, вложив в нее сразу два оттенка: жалость к брату-недотепе и поздравление. Император от души расхохотался.

Он так давно не радовался, что почти забыл, каково это.

Оставшуюся часть дня провели в хмельных беседах. Оту заставили рассказывать, как появились на свет Эя и Данат. Юноша опомнился от первого потрясения, и теперь его переполняли гордость и любовь к миру. Ана улыбалась. Ее незрячие глаза сияли тихим счастьем. Девушка не видела людей вокруг, и от этого казалось, что она приоткрыла им тайный уголок своей души.

Истории посыпались одна за другой, словно только и ждали случая. В четырнадцать зим Идаан пробовала нянчить маленькую единокровную сестру и никак не могла с ней управиться. Ота, который на Восточных островах был учеником повитухи, рассказал, как там в одной семье родился малыш, чей облик прямо-таки пел о звездах Обара. Эя делилась всем, что слышала о способах сохранить младенца в утробе, пока тому не придет время появиться на свет. Потом воины грянули веселую песню и, не слушая возражений Даната, подняли его к себе на плечи, немного раскачав лодку. Казалось, даже солнце лучится радостью за них, а вода под гребным колесом хохочет.

Только Маати до сих пор не пришел в себя. Он улыбался, кивал, посмеивался вместе со всеми, но взгляд был рассеянный. Поэт не обрадовался, не огорчился, а словно оторопел. Ота видел, как он беззвучно шепчет, будто объясняя что-то самому себе. Наконец Маати встал, подошел к Ане и взял ее за руку. Держался он церемонно и скованно. Может, от смущения, а может, просто из страха, что его не захотят и слушать. Ана приняла традиционное и немного сдержанное благословение. Эя нащупала руку поэта и потянула вниз, чтобы он сел рядом с ней.

Даже злость, недоверие и печаль Оты вместе взятые не могли испортить этого часа. Кровавая жуткая завеса, что скрыла мир,