Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 180

Из темноты, привлеченный голосами, вышел Данат. Идаан отдала ему последнюю пиалу. Юноша сел рядом с отцом, потом подвинулся немного и еще немного, пока наконец не прислонился спиной к ноге Аны. Данат рассказал, что мать была остра на язык и могла при случае ввернуть крепкое словцо; рассказал, какие песни она пела. Сын сложил ее облик из всех тех черт и маленьких случаев, что запомнились ему в детстве. Как интересно было его слушать! Ота поймал себя на мысли, что у него таких воспоминаний нет.

Потом Данат пошел проводить Ану до шатра. Возле темной остывающей печи остались только император и его сестра. Воины уже поставили для них палатки, но Идаан хотела еще посидеть на свежем морозном воздухе, попивая разбавленное вино, и Ота решил к ней присоединиться.

– Может, объяснишь своему недогадливому брату, что сегодня произошло? – спросил он, помолчав.

– А ты так и не понял? Эта Вандзит уничтожила ее дом. Ане больше некуда возвращаться. У нее было время хорошо подумать, представить, что ждет ее, калеку, в чужом краю. И это ее ужаснуло.

– Она влюблена в Даната?

– Конечно. И влюбилась бы еще быстрее, если бы вы не вмешивались. По-моему, чувство пугает девочку больше, чем гибель ее народа.

– О чем ты?

– Она выросла, глядя на отца с матерью. Если много лет не видишь ничего, кроме чужих сожалений, поневоле станешь думать, что весь мир таков.

– Мне казалось, Фарер-тя очень любит свою жену.

– А я слыхала, что в брак вступают двое, – усмехнулась Идаан. – Ана боится повторить не судьбу матери, а судьбу отца. Не хочет, чтобы ее любовь просто терпели. Я почти весь день рассказывала ей про Семая. И дала совет: если она хочет понять, каков Данат, нужно приглядеться к тебе. Если хочет узнать, как твой сын будет относиться к ней, пусть спросит, как относился ты к своей жене.

Ота рассмеялся, и в темноте ему показалось, что Идаан улыбается.

– Жаль, я не знала Киян, – сказала она. – Судя по рассказам, она была хорошей женщиной.

– Очень хорошей, – кивнул Ота. – Мне тяжело без нее.

– Я знаю. А теперь знает и Ана-тя.

– Что в этом толку? Все мои надежды на союз Хайема и Гальта рухнули. Мы охотимся за девушкой, которой под силу погубить целый мир. Если она ослепила гальтов, почему бы не ослепить и нас? Или все живое? Как думать о свадьбе Даната и Аны, когда к Ночи свечей мы все, возможно, потеряем зрение и будем умирать от голода.

– Все умирают, высочайший. – Идаан произнесла его титул, будто ласковое прозвище. – Всякая любовь кончается расставанием или смертью. Все народы и государства уходят в прошлое. Все младенцы когда-нибудь сойдут в могилу. Если бы мысль о смерти губила всякую радость, мы убивали бы детей, едва они появятся на свет. А мы заворачиваем их в теплое одеяло, поем колыбельные, кормим молоком, словно это будет продолжаться вечно.

– Ты так хорошо рассказываешь, будто сама это делала.

Идаан не то вздохнула, не то всхлипнула.

– Ты что? – спросил он темноту.

Сестра молчала пять долгих вздохов и наконец произнесла тихо и смущенно:

– С ягнятами.

– С ягнятами?

– Я заворачивала новорожденных ягнят в тряпицу и уносила в дом. Даже заставила Семая сделать колыбель, чтобы их качать. Через год-другой пришлось перейти на козлят. Ведь после такого я не могла зарезать ягненка. Под конец у нас набралось чуть ли не шестьдесят овец.

Ота не знал, рассмеяться или обнять ее. Ему и грустно, и странно было представить, как женщина, убившая отца и братьев, баюкает ягнят.

– Это со всеми происходит? – спросил он. – Все женщины страдают без ребенка? В них так сильна жажда о ком-то заботиться?

– Да, совладать с ней трудно. Но чтобы все от этого страдали? Конечно нет. Мне вот было трудно. Ученицы Маати, наверное, тоже очень хотят детей, если готовы жизнью рискнуть. Но не всякой женщине нужен ребенок, и хвала богам, иногда безумие проходит. Мое прошло.

– И ты уже не хочешь быть матерью? Если бы каким-то чудом это стало возможно, ты отказалась бы?

– Боги! Ну конечно. Какая из меня мать? И все-таки я скучаю по ним. По моим ягнятам. Это возвращает нас к Ане-тя, верно?

Ота изобразил позу вопроса.

– Мне ли говорить, – спросила Идаан, – что влюбляться глупо лишь потому, что любовь обречена?

22

За месяцы, проведенные в школе, Маати успел забыть, каким большим кажется мир, когда путешествуешь в одиночку, и каким тесным он становится, если у тебя много спутников. Жизнь в окружении одних и тех же давно знакомых лиц начала его угнетать. Но в школе можно было хотя бы уйти куда-нибудь, в дороге же драгоценный случай поговорить наедине представлялся очень редко.

С той ночи, когда к нему подполз андат, у Маати так и не вышло перекинуться с Эей словом без лишних свидетелей. Он скрывал правду от Ирит и обеих Ке. Боялся, что они проболтаются. Боялся, что Вандзит услышит и в попытке себя защитить совершит нечто безумное.

Поэт боялся, потому что боялся, и был почти уверен, что Вандзит это заметила.

Они достигли речной долины быстрее, чем ему хотелось. Маати знал, что в лодке их кружок станет еще теснее, а ведь впереди долгий путь. Нужно скорее поговорить с Эей. Времени оставалось мало, и поэт нервничал.

Холод и снег сюда еще не добрались. Маати с ученицами словно путешествовали назад во времени. Деревья пока не облетели. Кое-где в золотых, красных и коричневых кронах еще проглядывала зелень. Ближе к реке предместий и крестьянских подворий стало больше. Дороги и тропы сворачивали к оросительным каналам, путники встречались все чаще; в основном это был сельский люд, но попадались и жители городов. Поэт сидел на козлах, кутаясь в халат, и смотрел на дорогу. Он устроился тут, чтобы не видеть андата.

Маати так задумался о непростых отношениях внутри своего маленького отряда, что заметил гальтов, лишь когда лошади почти поравнялась с ними.

На обочине сидели трое мужчин, которым еще не исполнилось и тридцати. Их одежды когда-то были красными или оранжевыми, а теперь превратились в грязное тряпье. У самого рослого на плече висела кожаная сумка. Услышав стук копыт, они отошли и встали в высокой траве, словно призраки из детской сказки. Зрачки их голубых глаз помутнели. Все трое, наверное, позабыли, когда брились в последний раз. Гальты привычно повернулись к дороге. Изможденные лица не выражали ничего, по ним даже незаметно было, что путники голодны. Маати