Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 174

– Идаан-тя узнала все, – повторила женщина. – От меня.

Идаан взяла ее за руку и встала.

– Это мой брат, император, – сказала она и повернулась к Оте. – Ота-тя, это Ашти Бег.

20

Раньше Маати думал о смерти лишь в том плане, что нужно успеть до ее прихода. Прежде чем умрет, он должен овладеть грамматикой дая-кво, найти сына, избавить мир от проклятия Неплодной. Сам конец никогда не занимал его помыслов и виделся поэту чем-то вроде линии, к которой стремятся участники состязаний. Нужно просто доделать то и это, а небытие станет чем-то вроде отдыха после трудного дня.

После разговора с Эей Маати взглянул на смерть по-другому. Все свершения меркли перед мыслью о том, что ему предстоит исчезнуть. Он заметил, что все время поглядывает на свои руки, покрытые трещинками и темными старческими пятнами. Поэт чувствовал время как никогда. Его дни и ночи сочтены, а дальше ждет пустота, ничто. Так происходило от начала веков. Он всегда был смертен, не важно, замедлялась у него кровь или нет. Что все рожденное умирает, Маати по-настоящему понял только сейчас. Это меняло все.

И не меняло ничего.

Они ехали медленно, держась подальше от больших дорог и предместий. Эя часто останавливала повозку, когда солнце еще висело в пяти ладонях над горизонтом, лишь потому, что попался хороший постоялый двор или жилище гостеприимного крестьянина. Она и мысли не допускала, что Маати будет спать в холоде.

На третий день Эя покинула спутников, а на пятый вернулась с мешочком каких-то противных трав. Теперь Маати утром и вечером давился горьким чаем. Поэт разрешал нюхать свое дыхание, сравнивать пульс на запястьях, сжимать пальцы, изучать цвет глаз. Правда, при этом ему становилось неловко.

И вот что любопытно: несмотря на все свои страхи и хлопоты Эи, чувствовал он себя хорошо. Если задыхался, то не больше обычного, уставал, когда и положено. Но теперь стоило только охнуть, как на него устремлялись шесть пар встревоженных глаз. Маати уверял, что с ним все в порядке, даже если здоровье беспокоило его самого.

Казалось бы, он должен разрываться между этими чувствами – нежеланием волновать других и страхом смерти. Поэт не понимал, как они могут существовать в нем одновременно. Он словно бы разделился на двух Маати Ваупатаев, у каждого были свои опасения и мысли, и никакого согласия им не требовалось.

Чаще всего Маати не обращал на это внимания. По утрам он вставал вместе со всеми, завтракал переваренными яйцами или вчерашним мясом, выпивал гадкий чай и отправлялся в дорогу. Осень пахла морозцем, свежей землей и палыми листьями. Снег, укрывший школу, наведался и в предгорья, на перевалы, соединявшие западные плоскогорья с речными долинами к востоку от Патая, но здесь он был не таким глубоким. Солнце еще не утратило силу и по утрам прогоняло скорбный белый цвет в тень.

Когда пошел слух о том, что император сам возглавил охоту на поэта, они стали почаще сворачивать с широких удобных трактов на проселочные дороги, где попадалось меньше людей. Вдали от больших городов, гаваней и ярмарок не встречалось чужестранцев. Сюда не добрались предприимчивые женщины Западного края, которые приезжали в Хайем в поисках мужа и лучшей жизни. Да и не было тут лучшей жизни. Без детей небольшие города медленно вымирали. Однако мирские горести Маати больше не тревожили. Он просто совершал очередное путешествие в жизни, сотканной из расстояний. Если бы не чрезмерная забота спутниц, он и не вспоминал бы о бренности своего тела. Поэт забыл, что маленькие тяготы и радости путешествия могут оказаться для него последними.

Лишь много дней спустя, на полпути от школы к реке Киит, Эя, сама того не желая, напомнила ему об этом.

Они остановились в гостинице у большого озера. Вдоль стены дома прямо над водой тянулся широкий деревянный настил. Волны с плеском лизали его деревянные сваи. Над противоположным берегом кружили, перекликаясь, журавли. Маати в дорожном плаще сидел на трехногом табурете и смотрел на воду, серо-зеленые деревья и туманное белое небо. Из дома, как из другого мира, донесся голос Эи. Она вышла; поэт услышал, как лекарская сумка похлопывает по ее бедру. Эя остановилась у него за спиной.

– Красивые птицы, – заметил он.

– Пожалуй.

– Что Вандзит и остальные?

– Разошлись по комнатам. У нас целых три, и все отдельные, – довольно сообщила Эя. – Подадут ужин и завтрак. Одна серебряная полоска и две медных.

– Почему ты не поторговалась?

– Гордость не позволяет. – Она присела перед ним на корточки. – Есть разговор. Если ты не устал.

– Я старик – усталость всегда со мной.

Эя хотела возразить, но сдержалась. Она порылась в сумке и протянула ему лист бумаги. Маати нахмурился. Это был отрывок пленения, только структура изменилась, стала какой-то неуклюжей.

– Тут есть недочеты, – сказала Эя. – Однако подумать стоит. Я поговорила с Большой Ке, у нее появились кое-какие мысли насчет того, как выразить это с помощью нашей грамматики.

Маати остановил ее, подняв руку. Хрипловатые крики журавлей стрелами пронзали тишину. Поэт вслух прочел каждую строчку, стараясь понять, в чем тут смысл.

– Странно. Ведь в этом была самая удачная часть. Зачем ее менять?

И тут он понял. Эя расширила понятие раны. Вреда. Увечья. А в уголке страницы попробовала обыграть определение крови. Поэт сложил лист и спрятал его в рукав.

– Нет.

– Но это может…

– Нет, – повторил Маати. – У нас и так непростая задача. Достаточно уже того, что мы избавим людей от проклятия Неплодной. Если ты впихнешь в пленение все на свете, не сможешь удержать это в уме.

Эя вздохнула и посмотрела на другой берег. Ветер играл прядкой ее темных волос. Поэт видел по лицу – девочка ждала такого ответа. Более того, она с ним согласна. Маати положил руку ей на плечо. Они помолчали.

– Доберемся до реки, и дело пойдет быстрее, – сказала Эя. – С гальтскими паровыми лодками будем в Утани еще до морозов.

Слева из воды выпрыгнула рыба и с плеском упала обратно.

– Тобой займутся хорошие лекари, а я попробую пленить андата.

Маати набрал в грудь воздуха и медленно выдохнул. Где-то в животе шевельнулся тошнотворный ужас.

– Ты уверена в своих силах?

Она изобразила позу решимости с оттенком упрека. Маати сложил руки, жестом спрашивая, что он такого сказал.

– Ты просто мечта для какого-нибудь философа, – заметила Эя. – Не даешь