Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 172

На втором этаже император отыскал служанку, велел принести в комнату Даната сыр, хлеб и графин рисового вина. В углу тикали гальтские часы. Ота ждал, пока стрелки не показали, что прошла почти половина ночи. Он заметил, что его сморило, лишь когда проснулся от скрипнувшей двери.

Ота повел разговор очень осторожно. Рассказал, что ему было известно о намерениях поэта, как в Сарайкет приехала Идаан, как в списке предполагаемых сторонников оказалась Эя и как он решил отправить свою сестру на поиски дочери. Данат слушал внимательно, будто искал в словах намеки на какую-то сокровенную тайну. Наконец Ота умолк. Данат сцепил пальцы и задумался, глядя на пламя в очаге. Глаза юноши посверкивали, как драгоценные камни.

– Это не она, – произнес он, помолчав. – Она бы так не поступила.

– Я знаю, ты любишь ее, Данат-кя. Я тоже люблю. И тоже не хочу думать о ней такое, но…

– Я не спорю, возможно, она поддерживает Маати. Мы не знаем наверняка, но, по крайней мере, в этом нет ничего удивительного. А вот ослепление гальтов – не ее рук дело.

Он говорил спокойно. Не как человек, который не хочет принять горькую правду. Скорее как строитель, указывающий на просчеты в чертеже. Ота жестом попросил у него объяснений.

– Эя ненавидит твой замысел, – сказал Данат. – Она даже приходила несколько раз ко мне, убеждала, что я должен отказаться.

– Я этого не знал.

– Я решил тебе не говорить. – Сын жестом попросил прощения, но по голосу было слышно, что он не раскаивается. – У вас и без того хватало поводов для ссоры. Но Эя никогда не проклинала гальтов. Она просто не могла смириться, что мы забыли о целом поколении женщин. Она каждый день видела их боль. Когда ты разрешил привозить к нам наложниц, чтобы они… ну…

– Плодились, точно кобылы, – закончил Ота. – Я помню, как она их назвала.

– Да, – кивнул юноша. – Так вот, Эя восприняла твой замысел как признание того, что наши женщины ничего не стоят. Ничего не стоит она сама. Если беды Империи можно решить, поставляя к нам здоровые чрева, значит ты ценишь женщин лишь за их способность рожать детей.

– Но если не будет детей, не будет и…

Данат подался вперед и прикрыл его рот пальцами. Глаза сына были темны. Он улыбнулся краешком губ, совсем как Киян.

– Дослушай, папа-кя. Я не говорю, что она права или не права. Просто Эя любит людей и ненавидит страдания. Если она и встала на сторону дяди Маати, то для того, чтобы избавить народ от боли, а не…

Данат указал на ставни, подразумевая мир за ними. Дрова в очаге потрескивали, пел сверчок, вторя тиканью часов. Наверное, все его собратья уже погибли, и только он, последний, не сдавался наступающим холодам. Ота потер подбородок, поворачивая в уме слова сына – так золотых дел мастер смотрит на драгоценный камень.

– Может, она и заодно с этими людьми, – продолжал юноша. – Ты прав, ее необходимо найти. Но чтобы Эя оказалась поэтом? Такого быть не может.

– Мне бы твою уверенность.

– Что ж, хотя бы начни сомневаться в ее вине, а все остальное жизнь покажет.

Ота с улыбкой погладил сына по голове:

– И когда ты успел стать мудрым?

– Ты бы и сам пришел к такому выводу, если бы не гора других дел. Ты хороший человек, папа-кя. Мы стараемся изо всех сил, а времена сейчас такие, каких еще не бывало.

Ота опустил руку, Данат улыбнулся. Сверчок, что прятался непонятно где, затих.

– Иди спать, – сказал юноша. – Завтра целый день ехать, а я страшно устал.

Ота изобразил позу повиновения. Данат рассмеялся, но, когда отец подошел к двери, посерьезнел.

– Кстати, спасибо за то, что ты тогда сказал мне про Ану. Ты был прав, она заслуживала большего уважения.

– Все когда-нибудь совершают такую ошибку, – сказал Ота. – Я рад, что мы хоть ее смогли исправить.

А может, я исправлю и свою, подумал он.

Его взяла какая-то восторженная оторопь при мысли: а вдруг, вдруг ему не придется приносить эту непомерную жертву. Только сейчас он понял, как старался подготовить себя к ней, но все его усилия были тщетны.

Император лег в постель. Уверенность сына его немного успокоила. Поэт – не Эя. Она не такая, она бы не ослепила гальтов. Наверное, это сделал Маати или другая ученица. Девушка, убить которую Ота сможет. Он закрыл глаза и стал думать, как уберечься от силы андата. Страх еще придет, он это знал, но пока еще мог позволить себе роскошь бояться потери больше, чем расплаты за победу.

Они отправились в путь до рассвета, нагрузив телеги запасами дров, угля и воды. Лошадей взяли новых, отдохнувших. Пахло снегом. Ехали даже быстрее, чем Ота предполагал, привалов не устраивали. Император сам заступил на дежурство у котла, поддерживал огонь, щедро подбрасывая в печь уголь. Может, воины удивились, что их правитель работает как простолюдин, однако вида не подали. По дороге встретись двое посыльных, направлявшихся на восток, но весточки от Идаан у них не было. Еще трое догнали отряд и привезли целый ворох писем для императора. Казалось, к нему решила обратиться добрая половина придворных Сарайкета и Утани.

Ночь застала Оту и его спутников на последнем перевале, с которого открывался вид на западные равнины. Вдалеке созвездием мерцал Патай. Воины поставили палатки, укрыли их кожей и шкурами. Император сидел на корточках у печи и читал письмо за письмом. У его ног лежали спутанные шелковые нити. Выпал снег, но небо уже очистилось. Ота страшно устал, а теперь к изнеможению прибавился еще и холод. Натруженные руки ныли, глаза слипались, он никак не мог сосредоточить взгляд на строчках. Император с ужасом представил тесную, душную палатку. Мысль о том, что придется провести в ней ночь, то и дело просыпаясь от боли, раздражала не меньше, чем излияния мелких придворных интриганов.

В одном письме его хвалили за решение поехать с отрядом, в другом осуждали. Хайятский Совет, как прозвали доверенных лиц императора, кто-то называл страшной ошибкой, а кто-то наимудрейшим деянием, но каждый автор был уверен, что туда стоило посадить именно его.

Баласар Джайс, единственный гальт в Совете, настаивал на том, чтобы в его страну послали как можно больше кораблей с припасами и людьми, которые позаботятся о слепых. Мнения остальных разделились, и треть спрашивала, что думает об этом император. Ота бросил письма в печь. Если