Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 170

Старый поэт взял брусок туши и новое перо, зажег все лампы и свечи и сел к столу. По середине страницы он провел черту, обозначив перемену в книге и в себе, выразить которую пока не мог. Смочил тушь, но понял, о чем напишет, лишь когда прикоснулся пером к бумаге. Острый кончик сухо шуршал, словно ящерка, что бежит по камням.

Если бы мог, я начал бы все сначала, с самого детства. Я прожил бы жизнь по-другому. Сегодня мне сказали, что мое сердце слабеет. Оглядываясь на человека, которым я был до сих пор, я думаю, что оно всегда было слабым. Его разбивали вдребезги слишком часто и складывали, собрав не все осколки.

Наверное, это крик труса, но я не хочу умирать. Я должен увидеть исцеление мира, дожить хотя бы до этого дня.

Он помедлил, глядя на последние слова: тушь на кончике пера кончалась, и линии вышли нечеткими, блеклыми.

Эя лежала в постели. Уснула, даже не сняв халата. Дверь была открыта. Маати поскреб по ней ногтем, и женщина открыла глаза.

– Дядя? – удивилась она, зевая. – Что-то случилось?

– Ты говорила сегодня о моей крови. Это и в самом деле так? Ты уверена?

– Да, – ответила она, не раздумывая.

– Возможно… – Маати кашлянул. – Возможно, нам стоит отправиться в Утани.

В ее глазах снова заблестели слезы, но теперь она улыбалась. Это была первая искренняя улыбка с тех пор, как она приехала из предместья. С тех пор, как Вандзит ослепила гальтов.

– Спасибо, – сказала Эя.

* * *

Решение всех удивило, и тем не менее, когда из-за туч выглянуло полуденное солнце, во дворе уже стояла повозка, куда сложили книги и восковые дощечки, запас еды и мехи с вином. Лошадей запрягли и навьючили. Шестеро путешественников, закутанных в теплые халаты, – семеро, если считать Ясного Взора, – были готовы отправиться в дорогу. Ждали только Ирит – она вдруг вспомнила, что оставила в школе какую-то безделушку.

Маати плотнее запахнулся в халат. Повозка тронулась, и низкие каменные постройки с трещинами в стенах и заснеженными крышами остались позади. Дыхание клубилось облачками, стирая границу между небом и белой землей.

Рядом сидела Вандзит, укутав Ясного Взора в свой плащ. Лицо девушки было бледным и отрешенным, кожа под глазами потемнела. Андат все время ерзал. Большие колеса забрасывали в повозку снег, и Маати рассеянно смахивал его обратно. До главного тракта было ехать целую ладонь, а то и побольше, пройдет еще день, и они свернут на проселочные дороги, что приведут к дворцам Утани, сердцу Империи. Маати заметил, что думает об Оте-кво. Вернется ли тот в столицу, на золотой трон? А может, останется в Сарайкете и будет решать, как перевезти в страну тысячи слепых женщин из Киринтона, Актона и Марша.

Маати попробовал представить старого друга и врага, но не смог. Правда, они с Отой не виделись уже лет пятнадцать. Любые воспоминания стираются, подумал он, и все в конце концов уходит в белую пелену забвения.

Под снегом не разобрать было, где дорога, а где луг. Первый поворот определили по группке тонких деревьев и невысокой каменной изгороди. Маати смотрел, как исчезают за склоном холма темные чертоги. Вряд ли ему суждено увидеть их еще раз, но он не забудет тепло кухни и смех, первое пленение, совершенное женщиной в доказательство того, что новая грамматика действует. Так лучше, чем видеть в школе место кровавой бойни, учиненной гальтами, или скорбный приют мальчишек, брошенных родственниками.

Вандзит вздрогнула и побледнела еще больше. Маати изобразил позу беспокойства и утешения. Девушка покачала головой.

– Он еще никогда не видел большого мира. В первый раз покинул дом.

– Испугался? Ничего, скоро привыкнет.

– Нет. Все куда хуже. Он счастлив. Очень счастлив, что уезжает, – сказала девушка тихим безжизненным голосом. – Все, что вы рассказывали о тяготах поэтов, – правда. Я чувствую его где-то в глубине сознания. Он так и рвется прочь.

– Такова его природа, – сказал Маати. – Хочешь, я расскажу, как сделать твою ношу легче?

Вандзит отвела глаза. Ее губы совсем побелели.

– Не надо. Все у нас будет хорошо, просто сегодня день тяжелый. Мы найдем другой дом, вылечим вас, и все наладится. Но когда настанет время пленить Израненного, старых ошибок я не повторю.

– Наши дела не так уж плохи. Вряд ли до тебя дойдет очередь.

На миг она широко раскрыла глаза, потупила взор, улыбнулась нежно и чуть ли не игриво.

– Да, конечно. У нас получится. Я просто думаю вслух, не обращайте внимания.

Маати кивнул и прислонился спиной к бортику повозки – сквозь толстый халат было совсем не жестко. Сундуки и ящики, связанные веревками, со скрипом покачивались. Ирит и Маленькая Ке запели, к ним присоединились Эя и Большая Ке. Только поэт и Вандзит сидели молча. Маати прикрыл глаза, тайком наблюдая за девушкой из-под ресниц.

Андат снова завозился и начал было хныкать. Вандзит стиснула губы, ее лицо словно окаменело. Она посмотрела на Маати, но тот притворился спящим. Остальные пели, глядя на дорогу, и не видели, как девушка вытащила Ясного Взора из-под плаща и уставилась на него. Ребенок молотил ручками, дрыгал пухлыми ножками. Он злобно заворчал, и Вандзит потеряла терпение.

Она тряхнула ребенка так, что его большая голова запрокинулась. Андат испуганно открыл ротик и разрыдался. Вандзит поглядела по сторонам, но того, что произошло, никто не заметил. Она снова прижала ребенка к груди и принялась баюкать его, ласково утешая. Тот отбивался, хныкал. По щекам Вандзит катились горькие слезы, и она утирала их рукавом.

А ведь такое, наверное, случалось уже не раз. Много лет назад Маати сам ухаживал за малышом и понимал, как это непросто. Но тут все куда сложнее. Он задумался, каково жить, когда твой ребенок тебя ненавидит и хочет лишь свободы. Вся тоска, вся злость, в которой черпала силы Вандзит, воплотились в одном существе, и оно готово на все, лишь бы сбросить оковы. Сначала Вандзит предал жестокий мир, а теперь – мечта, ставшая плотью.

Девушка обрела ребенка из своих снов. И этот малыш хочет умереть.

Маати вспомнились слова Эи. И как мы только могли подумать, что эта сила способна творить добро?

19

Предместья, окружавшие города Хайема, были небольшими