Волны и джунгли - Джин Родман Вулф Страница 170

Мора снова кивнула.

– Не доводилось ли тебе, увидев одно из них издали – например, когда скачешь верхом – принимать его за живого, настоящего человека?

– Кажется, понимаю… другого до сих пор в толк не возьму: как ты незадолго до завтрака перенес нас всех на Зеленый.

– Благодаря иллюзии, причем иллюзии необычайно стойкой. Глядя на Фаву, я видел перед собою девчонку, хотя и знал, кто она такова. Фава внушала, навязывала мне собственную действительность примерно так же, как дюко хочет навязать Бланко порядки собственного поселения. Однако нечто, обретающееся в моем сознании, перехватило связи, установленные Фавой между собой и нами троими, во весь голос вопя, внушая нам свою – то есть мою действительность, Мора! Над дорогой взревели горны, запели трубы, загремел шаг марширующих штурмовиков с пулевыми ружьями за спиной – в точности, как и задумывала дюка Фава, вот только штурмовики подчинялись отнюдь не ей.

– Кажется, понимаю, – протянула Мора.

– Надеюсь, что понимаешь. По-моему, объяснить сколь-нибудь лучше, еще понятнее, мне не под силу.

– А о жертвоприношении спросить можно? О том, что ты разглядел в брюхе бычка?

– Разумеется, можно, только я вряд ли сумею сообщить тебе что-либо сверх того, что сказал сразу же после церемонии.

– Ты сказал, что один из двоих не отправится в путь. Как это понимать? Только одно из двух писем… или…

– Видимо, да.

– Или ты просто имел в виду, что либо Римандо, либо Эко собирается остаться здесь?

– Вопрос интересный…

Несколько растерявшийся, я умолк и задумался, стараясь в точности вспомнить откровения, явленные мне во внутренностях бычка.

– Видел ты там, попадут ли письма по адресу?

Я отрицательно покачал головой:

– Насчет писем я не увидел ничего. Правду сказать, вершащему жертвоприношение вообще крайне редко удается увидеть что-либо касательно предмета самого по себе, в отдельности от человека. Во внутренностях я разглядел знаки, принятые мною за олицетворение имен гонцов – другими словами, шипастую ветку, которую принял за символ имени Римандо, в куполе, который принял за символ имени Эко. Линия от них отходила только одна, в направлении кружка или же буквы «О», принятой мною за символ Ольмо.

– В Ольмо с письмом едет Эко, а у Римандо письмо для Новелла-Читты. Может, он нынче ночью напугается, а? Так напугается, что никуда не поедет?

– Этого мне знать неоткуда. Если тебе интересно, увидел ли я что-либо подобное в чреве жертвы, – нет, не увидел. А как насчет тебя самой? Ты разговаривала с ним с глазу на глаз и вдобавок, повторюсь, без малого женщина. Что думаешь ты?

– По-моему, вряд ли. Он сказал: на самом деле опасности там, мол, никакой, только скакать очень уж долго да трудно. А еще хотел, чтоб я предложила папке оставить ему коня навсегда. В награду.

– Понятно… и ты собираешься предложить?

– Вряд ли, – повторила Мора. – И вот ты говоришь, я с Римандо разговоры вела… только я, говоришь, да он… а сам небось тоже с Тордой хотел точно так же поговорить.

– Я вовсе не намекал на нечто дурное – просто отметил, что ты разговаривала с ним, а если так, весьма вероятно, разобралась в его характере гораздо лучше, чем я.

– А ты же не только объяснил Торде, что надо делать, принося в жертву нашего бычка? Что ты еще ей сказал?

– Хор-рошая девочка! – объявил Орев. – Птичка… слышать!

Мора заулыбалась.

– По-моему, он советует рассказать тебе все то же самое, что и Торде, – пояснил я, – и, вполне вероятно, абсолютно прав. Надеюсь, ты понимаешь, что услышанного от нее я пересказать не могу?

– Ну и ладно.

Я с тяжким вздохом откинулся на спинку кресла. Как ни жаль, едва завязавшаяся дружба с Морой рушилась на глазах.

– Что ж, повинюсь: я, если угодно, действовал вопреки твоим интересам.

– То есть хочешь, чтоб папка на ней женился.

– Если он сам того пожелает.

– И тогда не видать мне нашей фермы. Не бывать богатой и хозяйкой этого дома не стать никогда. Знаю, ты думаешь, что я уже богачка, но проку мне с этого нет никакого.

– Это ты так считаешь…

– Не считаю, а знаю. Знаю наверняка. Я же не только самая большая девчонка в классе. Вовсе не только…

– Да, понимаю.

– А знаешь, чего я больше всего боюсь? Вправду боюсь, без шуток? Сказала бы «всю свою жизнь», да врать не хочу… Вот как по-твоему, чего я уже год боюсь жутко?

– Ну, очевидно, не Фавы. И не войны. Новой волны ингуми? Тоже, пожалуй, нет, – покачав головой, рассудил я. – Чего же?

– Что встречу человека, подумаю, будто он меня любит, а поженимся мы, и окажется: не меня он любит, а все вот это. Наше хозяйство. Расчет свой, что придет время, папка умрет, и станет он тогда богачом.

Необычайно широкие для девочки таких лет, ее ладони дрогнули, стиснули ноги чуть выше коленей.

– Началось у меня нынче вечером, я видела… ну да, впервые в жизни, но я же знаю… знаю…

Глубоко посаженные глаза Моры заблестели, по щекам к подбородку скатилась пара крупных слезинок, и я, встав с кресла, подошел к ней, присел рядом на корточки, обнял ее за плечи.

– Я же знаю, это теперь надолго… и каждый месяц… каждый месяц…

Внезапно она повернулась ко мне, сверкнула глазами, будто едва оперившийся соколенок.

– Убью я его! Какие хочешь обещания с меня требуй, все равно убью. Что ты сказал Торде?

– Все то же, что сказал бы на моем месте любой.

Поднявшись, я вернулся к прочному обитому кожей креслу, в котором сижу и пишу.

– Что, на мой взгляд, она любит твоего отца, а он любит ее, однако, хмурясь да дуясь, его сердца не завоюешь, а требованиями взять ее в жены не заставишь жениться на ней. Что, держись она бодро, весело, ни о чем не прося, он наверняка даст ей многое… возможно, даже то, чего ей так хочется.

– А мне все это поможет?

Я только пожал плечами.

– Отчего бы нет? Главное – найти человека нужного, подходящего склада, и заручиться возможностью проводить с ним как можно больше времени. Впрочем, в случае Торды мой совет вполне может и не помочь. А с человеком другого, не того склада, не поможет вообще. Ни одной женщине во всем круговороте.

– Однако ж идти мне пора, – меланхолично пробормотала Мора. – Поспать надо бы хоть немного, вот только без Фавы уснуть будет тяжело.

– Да уж, самое время, – согласился