Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 167

– Не указывай мне, Данат-кя, – мягко сказал он. – Император – я.

Юноша хотел возразить, бросил на отца растерянный, полный страдания взгляд и наконец сдался. Воины отводили глаза. Паровые телеги тряслись, пофыркивая. Шатры, стоявшие на них, были побольше иных домов, где Оте доводилось жить мальчишкой. В груди снова закипела злость. Данат, Эя, Идаан и Маати были тут ни при чем. Он злился на самих богов, на судьбу, что дала ему такое испытание, и эта горечь жгла сердце.

– Вперед! – приказал император. – На запад. Медлить нельзя!

В три ладони после полудня они проскакали под аркой городских ворот. Мужчины и женщины покинули свои дома, выстроились вдоль улиц. Некоторые славили воинов, остальные просто смотрели. Немногим верилось, что старик во главе отряда и есть сам император.

К западу постройки стали приземистыми, вместо черепицы на крышах лежали посеревшие от сырости доски или тростник. Граница между окраиной Сарайкета и предместьями была почти незаметна. Телеги сторонились, освобождая всадникам путь. Дворняги лаяли на них из высокой травы или бежали следом, держась на расстоянии выстрела. Солнце скатилось ниже, ударило в глаза. Ота сморгнул слезы.

Воспоминания хлынули на него, словно вечерний ливень. Ночь в глинобитной хижине. Первый конь, которого дали ему, когда он занялся благородным ремеслом и стал посыльным Дома Сиянти. Ота путешествовал по этим самым дорогам. Давным-давно, когда его темные волосы еще не знали седины, спина не горбилась, а Киян была самой прелестной хозяйкой постоялого двора на всем белом свете.

Ехали, пока совсем не стемнело, на ночлег остановились у пруда. Ота стоял, глядя на черную воду, еще не схваченную льдом. Каждая косточка ныла, он не знал, получится ли сегодня уснуть. Стоило наклониться, как мышцы живота пронзала боль. За много лет император слишком привык путешествовать в удобном паланкине. Ота еще не позабыл то приятное изнеможение, которое чувствуешь после целого дня в седле, и его теперешние страдания не имели с этим ничего общего. Он подумал, не отдохнуть ли на прохладной, влажной траве, но боялся, что, если сядет, не сможет подняться.

Воины распахнули печи паровых телег, чтобы пожарить птиц. Дверь одного шатра была открыта, за ней лежали туго свернутые одеяла, громоздились ящики с углем и глиняные горшки. На их боках значками пометили, что внутри рис, изюм или соленая рыба. Из второго шатра вышел Данат и остановился в тени. Кто-то из воинов запел, остальные подхватили. Так сделал бы Ота в прежние времена, когда он был другим человеком.

– Данат-кя. – Император подошел поближе, чтобы сын мог услышать его за смехом и голосами спутников.

Юноша сел на край повозки. Пламя печей едва освещало его фигуру, лица было не разглядеть.

– Данат-кя. Я должен сказать тебе кое-что.

– А я тебе, – недовольно буркнул сын.

Ота сел рядом. В левом колене что-то щелкнуло, но боли он не почувствовал, а потому решил не обращать внимания. Данат сцепил пальцы.

– Злишься, что я поехал с тобой? – спросил император.

– Нет. Дело в… Дело совсем не в этом. Просто я не думал, что мы отправимся вместе, поедем на запад. Я все рассчитал, подготовился, а ты решил по-своему.

– Не сердись. Просто я знаю, что делать. Конечно, я не могу поклясться, что Патай…

– Да при чем здесь Патай… Боги! – Данат развернулся, в его глазах блеснули отсветы пламени. – Пошли. Все равно ты узнаешь.

Данат встал и пошел к шатру. Дверь была заперта. Ота кряхтя поднялся, а его сын отпер массивную железную задвижку. Воины примолкли. Император с трудом различал их в сумраке, но знал, что все смотрят на него.

Внутри было темно хоть глаза выколи. Юноша стоял, держа дверь открытой. Ота хотел уже спросить, в чем дело, но тут из черноты послышался женский голос:

– Данат? Это ты?

– Я. И мой отец.

Из тьмы появилась Ана Дасин в простой хлопковой рубахе и крестьянской юбке. Шаря перед собой руками, девушка нащупала дверную раму. Потом, наверное, услышав шорох одежды, развернулась к императору, глядя не на него, а куда-то в пространство. Ота поднял руки в жесте приветствия, но вспомнил, что она слепа, и не закончил позу.

– Доброй ночи, Ана-тя.

– Высочайший. – Она подняла голову и вскинула брови.

– Не ожидал вас тут встретить.

– Как только мне рассказали, что случилось, я сразу поспешил к ней, – сказал Данат. – Я поклялся, что это не наш умысел, мы не пытались пленить андата. Ана мне не поверила. Тогда я предложил ей поехать с нами. Пусть сама убедится. Мы оставили записку Фареру-тя. Даже если он разгневается, все равно ничего не сможет сделать до нашего возвращения.

– Ты понимаешь, что это безумие? – тихо спросил Ота.

Девушка нахмурилась, потом кивнула:

– Невелика разница – умру я на дороге или в городе. Если это не заговор, чего мне бояться?

– Мы охотимся на людей, чья сила намного превосходит нашу. Я могу не думая назвать полдюжины опасностей, которые нам угрожают.

Он вздохнул. Ана упрямо сжала губы. Император продолжил с едва заметной усмешкой:

– Но раз уж ты здесь, ничего не поделаешь. Добро пожаловать в отряд, Ана-тя.

Он кивнул сыну, развернулся, чтобы уйти, и тут Ана заговорила:

– Высочайший! Я хочу поверить Данату. Хочу думать, что он тут ни при чем.

– Он ни при чем.

Она взвесила его слова и, кажется, поверила.

– А вы? Какова была ваша роль?

Ота улыбнулся. Скорее сыну, чем слепой девушке.

– Я не принял угрозу всерьез. И намерен исправить свою ошибку.

– Значит, андат может ослепить и вас? – Ана вышла из шатра. – Вы для него так же беззащитны, как я?

– Да, – сказал Ота.

Ана помолчала, улыбнулась. Тусклый отсвет пламени упал на ее щеку, и на вздох Ота увидел перед собой Иссандру Дасин.

– И все-таки вы защищаете нас. Вы не стали союзником поэтов, – сказала девушка. – Так кто же из нас безумен?

18

Выпал снег – белый покров толщиной в три пальца. Осенние ветра свистели, влетая в узкие высокие окна, никогда не знавшие стекол. Эя, Ирит и обе Ке собрались в тесный кружок у жаровни и вполголоса заспорили о грамматике и форме, о различиях между старением, ранами и безумием. Вандзит, закутанная в плотные шерстяные халаты и плащ из навощенного шелка, сидела на высокой стене, глядя на восток, и пела Взору колыбельную. Заслушаешься, если не думать, что на руках у нее андат. Маати никак не мог выбрать, подойти к ней или к другим ученицам. Нет, лучше побыть одному. Он постоял у бронзовых врат,