Волны и джунгли - Джин Родман Вулф Страница 159

Тут к нему, умирающему, и явилась углядевшая его сквозь колечко Соседка. Вожак рассказал ей обо всем, скопившемся на сердце, а Соседка, выслушав его до конца, сказала:

– Вернуть тебе здоровье и силы я не могу, а если б и могла, что толку? Ты все равно так и остался бы здесь. Однако, если захочешь, я могу сделать вот что. Могу переправить твой дух в кого-либо другого, в того, чей дух при смерти. Хочешь, подыщу кого-либо подходящего в твоем родном круговороте? Тогда там окажется один цельный, живой и здоровый человек вместо двух, умирающих порознь, вдали друг от друга.

Более я в тот вечер не рассказал Инклито, Море и остальным ничего, но, согласившись, обнаружил, что стою на коленях у открытого гроба женщины средних лет. Мои ладони и плечи, лицо и шея обильно кровоточили, а рядом, под рукой, лежал старый, источенный, испачканный кровью нож. Кроме меня, в убогом домишке, куда меня занесло, не оказалось никого живого и ни единой целой, не сломанной, не разорванной вещи.

Оставив умершую в гробу, я поднялся на ноги, распахнул дверь и вышел наружу, в круговорот. Судя по несколько сузившейся линии Длинного Солнца, время едва-едва перевалило за полдень.

IX. Вторая история Фавы: девочка на Зеленом

Инканто отправил героя своей истории на Зеленый. Печальная вышла история – думаю, в этом со мной согласятся все. Мне самым грустным в ней показалась смерть сына вожака, Крайта. Жаль, Инканто не рассказал, как им случилось познакомиться и отчего он усыновил ингума. Уверена, история эта прекрасна, вот только мне ее, к сожалению, послушать уже не удастся.

Что ж, воспользуюсь теми же декорациями. Из нас там никто не бывал, а значит, воображению можно дать полную волю – пусть играет, как ему заблагорассудится, да и для такой сказочной истории, как моя, Зеленый подойдет превосходно.

Так вот, была на Зеленом маленькая девочка, жившая счастливо в каком-то теплом и темном месте. Конечно, видеть она в темноте ничего не могла, но и о способности такой, о способности видеть, даже не подозревала, а потому обделенной себя вовсе не чувствовала. Вот слышать кое-что слышала – звуки какие-то слышала иногда и порой даже гадала, откуда они могли взяться. Пищи ей там, в темном и теплом месте, хватало вполне: проголодается – попьет, и снова сыта.

Однако пища со временем убывала, а темное и теплое место становилось все тесней и тесней, все неприятней давило на плечи, и на спину, и на затылок, и это еще не все. Чем сильнее сдавливали ее стенки темного и теплого места, тем яснее ей становилось: да, это место и есть весь ее круговорот, но там, снаружи, есть другой, еще один круговорот – чужой, холодный, страшный. Уши ее, как я уже говорила, слышали не так уж много, однако разум слышал намного больше, слышал неведомо чью похоть и голод, и то и другое пугало – словами не передать как.

Но вот допила она остатки пищи и почувствовала голод сама – поняла, что это не звук извне, а нужда, потребность внутри. Та женщина из истории Салики, которую бурей втянуло в дымоход, многие годы ела, сколько захочет, и не желала сдвинуться с места. С нашей маленькой девочкой вышло в точности наоборот. Проголодавшуюся, ее в скором времени потянуло еще куда-нибудь, в другое место, где для нее снова найдется еда.

Так, понимаете ли, устроен весь круговорот. Сытый предпочитает до последнего сидеть сиднем, голодного гонит вперед нужда…

Нет, не подумайте, я вовсе не намекаю, что меня, собирающуюся назавтра уехать и вместе с отцом повидать множество чужеземных поселений, плохо кормили за твоим столом, Салика! Ты неизменно была ко мне более чем щедра, не обделяя меня пищей и не скупясь на любовь, а сын твой все время, пока я у вас гостила, заменял мне отца. Однако я изголодалась по обществу тех, кто со мной одной крови… надеюсь, все вы понимаете и, может статься, даже разделяете мои чувства.

– Уж я-то – вполне! – воскликнула мать хозяина дома.

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная! Твар-рь… летать! – подал голос Орев с моего плеча.

В скором времени терпеть голод девочке стало невмоготу. Сжавшись в комок, напрягла она все свои невеликие силы, нажала ладошками, пятками, лбом на стенку темного теплого места, служившего ей домом, сколько она себя помнила, а когда из этого ничего не вышло, отчаянно впилась в стенку ногтями, рванула что было сил, и…

Стенка подалась тут же, и девочку завалило грудой подгнившей листвы пополам с тростником. Однако что это такое, она, сами понимаете, не знала – не знала даже, как что назвать, кроме своей собственной персоны. Ей то и другое показалось просто еще одной стенкой, продолжением темноты и тепла, так долго окутывавших ее со всех сторон. Принялась она расшвыривать и эту, новую преграду, и в итоге, усталая, обессилевшая от голода, выбралась, вывалилась на берег озаренной ярким солнцем реки.

Как я уже объясняла, кто она такова и откуда взялась, девочка знать не знала. Знала только одно, что голодна. Увидев зеленую воду, она почуяла: это жидкое, совсем как ее еда. Крепко впиваясь пальцами в ил, поползла она к кромке воды и плюхнулась в реку.

Вскоре она обнаружила, что кроме нее в воде резвятся сотни других малышей. Как веселились они, как играли! Время от времени то тот, то другой пробовал ее укусить, либо она сама пробовала укусить кого-то из них, но все это неизменно заканчивалось благополучно. С каждым днем малыши набирались сил и убывали в числе, так как питались рыбой, но и сами нередко попадали какой-нибудь рыбине в пасть.

Словом, жилось там девочке вполне счастливо, но вот однажды…

Тут Фава, прервав рассказ, повернулась ко мне:

– Инканто, позволь воспользоваться твоим вожаком? Тем человеком, побывавшим на Зеленом. Обещаю, ничего страшного я с ним не сделаю.

Я согласно кивнул, втайне надеясь, что моего смятения не заметит никто, кроме Орева.

Но вот однажды она, спасаясь от особенно крупной, воинственной рыбины, выпрыгнула из воды и увидела вожака людей из рассказа Инканто, шагавшего куда-то вдоль берега реки в полном одиночестве. Увидела и с первого же взгляда поняла, что вся их с товарищами по играм речная жизнь никуда не