Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 151

Кестрел глядела на Виконтессу, чёрные глаза горели.

— Где Габриэль де Леон?

— Нам стоит удалиться внутрь, Приоресса, — проворковала Императрица. — Нам многое надо обсудить.

— Воистину. Состояние твоей обороны, к примеру. Где твои люди, Приоресса? Число куда более жидкое, чем нас уверяли, держит дозор Суль-Аддира. Число твоего Двора Крови — ещё жиже. Разве что… все они тоже заняты этими… делами государства?

Кестрел обернулась теперь к Марго, и взор её стал злым.

— Где Габриэль де Леон?

Губы Марго были поджаты, Императрица нема и недвижна. Взор Кестрел прошёлся по придворным Честейн, упав наконец на Жан-Франсуа, и боль его ран на миг затмилась страхом в его нутре. Историк содрогнулся, ощутив краткое холодное касание к своему разуму, и клыки Девы блеснули, когда она прошипела:

— Сбежал.

— Ты смеешь.

Марго, казалось, не двинулась. Но менее чем во мгновение ока она стояла уже не на ступенях своего замка, а в каком-то дюйме от лица Кестрел. Волосы Девы шевельнулись тогда, верно и истинно, взъерошенные зефиром в кильватере Императрицы.

— Ты смеешь пускать в ход дары на мою собственную кровь в моих собственных залах? Под стягом pax сходимся мы здесь! Гостеприимство Крови Честейн не будет осквернено, ни Любезность их Императрицы оскорблена! Твой отец должен был выучить тебя лучше, Кестрел.

Взор Железной Девы вновь пал на Императрицу. И хоть Марго была её старшей, её лучшей, последней из Пятерых, что ещё жива, Жан-Франсуа увидел в Кестрел не страх, но ярость.

— Мой грозный отец и впрямь меня выучил. Великому. Множеству. Вещей. — Кестрел повела рукой на обдуваемый ветром двор вокруг них. — И стои́м мы не в твоих залах, Марго.

Дева подняла подбородок, мрачно глядя.

— Как и его убийца, как видно. Несмотря на заверения, данные Кровью Честейн.

— Дело в наших руках. Наши лучшие охотники и Дивоки уже идут по его следу.

— Дивоки? — усмехнулась Кестрел. — Их лучшие уже перебиты добычей, на какую они якобы охотятся? Коли они его поймают, не намерены ли они кровоточить на Льва, пока он не утонет? Нет. — Дева покачала головой, рыча теперь. — Говорю тебе нет, Приоресса.

Стремительно обернувшись, Кестрел вскочила на своего усталого коня со сверхъестественной грацией. Рыцари Восс выстроились вокруг Девы, когда взор её снова пал на Жан-Франсуа.

— В какую сторону побежал наш кролик, дитя?

Маркиз ничего не сказал. Но вновь он ощутил то холодное касание, жесточе теперь, твёрже, ледяные когти рылись в его воспоминаниях, пока не отрыли её сокровище.

— На запад, — прорычала она.

— Кестрел, он нужен нам дышащим, — прошипела Марго. — У де Леона есть что рассказать, и…

— Считаные часы его форы. — Дева обернулась к своему отряду. — За кровью мы скачем.

— Нет, он нужен нам ЖИВЫМ!

Не обращая внимания на негодование Императрицы, Кестрел развернула своего зверя. С яростным пинком в бок жеребца Железная Дева сорвалась в галоп, тёмные рыцари вокруг неё, когда они громыхнули обратно к вратам.

— Будь проклята её чёрная душа в бездну! Если она его убьёт… — Марго рыкнула на ближайшего раба. — Собери каждого члена моего двора, кто ещё годен к охоте. Мы бежим! — Резко обернувшись к своим придворным, Императрица взревела: — Бегите, будьте вы прокляты!

С тёмными взглядами и тихой бранью старшие и медии двора Марго принялись сбрасывать свои тонкие одеяния. Лишь юнцы, слишком молодые, чтобы принять охотничий облик, остались недвижны, глядя, как парчовые плащи и бархатные платья отбрасываются прочь, а тела обнажаются под тучами. Герцоги и графини коробились, выкручивались, суставы трещали, хребты выгибались, мех вспарывал фарфоровую кожу. И всего за несколько ударов смертного сердца там, где прежде стоял тот Двор Честейн, теперь ждала стая волков, мрачных и бессмертных.

И один за другим они помчались вслед за Девой.

Бледная рука стиснула руку Жан-Франсуа, удержав его с силой столетий. Маркиз задохнулся, согнувшись пополам, заскулив, когда Императрица сжала.

— Сердце моё ты разбил своим провалом, Жан-Франсуа. Не будь ты моим собственным сыном, прахом и пеплом ты бы стал. Позором нарекаю я тебя. Похотливым, заслюнявленным псом, что более рад окунуть свой фитиль в смертный жир, чем служить воле своей госпожи.

— Мне ж-жаль, — прошептал он. — Прости меня, Матерь, я…

Рука её опустилась, точно гром, пощёчина столь стремительная и резкая, что вскрыла его щёку до кости. Жан-Франсуа отбросило, и он распластался, задыхаясь, кровоточа в снегу.

— Не зови меня своей матерью, мальчик.

— Императрица, — прошептал он, подползая теперь к ней. — Прости м-меня.

— Прощения ты недостоин, дитя, пока воля твоей государыни не свершена. И пока Марго и её двор охотятся за добычей, что этот заслюнявленный, телячьеглазый хлыщ позади тебя был всё же достаточно ловок, чтобы поймать, той воле ты ещё послужишь.

Позади Жан-Франсуа Николетта моргнула — Виконтесса не уверена, оскорбили ли её, но достаточно умна, чтобы не искать разъяснений. Марго схватила пригоршню тех золотых кудрей, что так обожала, вздёрнув маркиза на колени, и он вскрикнул от боли.

— В своей камере Лиат всё ещё томится. И я получу конец её рассказа. Притащи свою никчёмную тушу в ту дыру, куда я её зашвырнула, и вырви истину с её губ.

Марго разжала хватку, губа изогнулась.

— Если ты подведёшь её снова, да поможет тебе Бог, маркиз. Ибо твоя Императрица не поможет.

Слуги засуетились, расстёгивая шнуровку, и ленты, и пуговицы, освобождая Марго из темницы того затейливого платья. Нагая, бескровная, Императрица Волков и Людей ступила на холодный снег, и с выгибом хребта, со звуком ломающихся зелёных веток и рвущейся кожи, теперь там стояла великая волчица. Мех её был пепельно-золотой, с проседью, глаза красны, как сердечная кровь, глядели на сына в ярости.

И с рыком она повернулась и побежала вслед за Девой, смазанным пятном по снегам.

Прочие юнцы двора Марго потянулись обратно внутрь, холодное презрение в их глазах. Но бледная рука потянулась к его руке, поднимая его из снегов, и крошечный комочек пуха слизнул кровь с его рассечённой щеки.

— Ты цел, дядя? — спросила Николетта.

— Достаточно цел, сладкая племянница, — поморщился он. — Merci.

— Это было… недобро со стороны Бабушки. Я знаю, она величайшая из нас. Знаю, мы всем этим обязаны ей. Но между нами, дядя, порой…

Виконтесса обняла свою собачку, осыпав её лоб поцелуями.

— Что ж, порой она