Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 149

Губы Жан-Франсуа блуждали по затылку её покрытой мурашками шеи, ближе к тому месту, где пил Габриэль. Их щёки соприкоснулись, горящая смертная кожа против бессмертного мрамора, губы скользили ближе к губам самого Габриэля, всё ещё впившимся в горло Мелины. Жан-Франсуа подался ближе, почти достаточно близко, чтобы поцеловать, когда ощутил, как рука угодника-среброносца змеёй вошла в его волосы.

Укол страха, возмущения, дрожащего, до самого нутра, восторга, когда Габриэль оттянул его назад, светлые кудри стиснуты в его кулаке. Угодник-среброносец оторвался от шеи Мелины, встретив теперь глаза Жан-Франсуа. Он ослабил хватку, дав вампиру довольно слабины, чтобы рвануться к тем губам, нарумяненным горячим, свежим багрянцем. Облизывая вверх от подбородка Габриэля, кровь Мелины на его языке, вампир искал рот угодника-среброносца. Но, рыча, улыбаясь, Габриэль снова стиснул хватку, отказав Жан-Франсуа в его награде, вместо того вдавив его вниз, к проколам, что сам только что прокусил.

Жан-Франсуа застонал, обожая место, что угодник-среброносец только что поцеловал. Его язык бродил по рассечённой коже, пробуя горячую слюну и кровь, и Мелина стонала, когда он глотал. Рубиновая суть жизни, горящая всем адским жаром, скользила вниз по его горлу в дыру, что ничто иное не могло заполнить. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя столь живым, и внутренний взор его пылал мыслями о том, что грядёт; тела согнуты, и насажены, и рассечены по рукоять, тайны мягкие, и влажные, и тёплые, опьянённый блаженством треугольник плоти, песнь вздохов, и лишь кровь — её конец.

Габриэль опустился ниже, красные поцелуи начертаны по грудям Мелины, посасывая, дразня, кусая. Она почти лишилась чувств теперь, пьяная от желания, пока угодник-среброносец спускался, мимо тех задранных мотков шифона, опускаясь на колени пред ней. Стоная, она раздвинула ноги шире, спутала пальцы в его волосах, шепча, моля, пока втягивала его в себя.

Вампир замедлил своё посасывание, дав пульсу Мелины делать работу. Она вскинулась против него, когда Габриэль достиг тени меж её ног, но недолго он там медлил, и Мелина напряглась, как две тетивы, когда его поцелуи обратились к гладкому шёлку её бедра, к бедренной артерии, что ждала под ним. Жан-Франсуа сменил теперь плечо, прижав скользкие от крови губы к бледной коже, и Мелина затаила дыхание в предвкушении. И когда Габриэль прикусил, так же сделал и он, и хребет её выгнулся, и голова запрокинулась, когда Поцелуй взял её душу.

— О-о-о, БОЖЕ…

Они пили её. Всякая её мышца натянута, всякий вздох — стон, экстаз и агония — всё едино. На три долгих глотка, четыре, пять они делили её, миг совершенного красного причастия, и столь многое ещё впереди. Мысли Жан-Франсуа пылали этим; что он сделает с ними, что он заставит их делать. Угодник-среброносец поднимался теперь, губы скользки от красного, вверх, вверх от жара меж теми дрожащими бёдрами, и Жан-Франсуа потянулся к его члену, и глаза их сцепились, когда его пальцы наконец нашли его, столь твёрдый, и гладкий, и потрясающе тёплый, когда Габриэль отдёрнул руку и вонзил серебростальной кинжал

прямо

в

его

сердце.

Вампир задохнулся, глаза расширились, боль, о Боже, БОЛЬ. Габриэль крутанул клинок, что он украл с бедра Мелины, пригвоздив Жан-Франсуа к двери и отшвырнув её прочь, и рабыня была столь обескровлена, что могла лишь осесть, ударившись о стену. Кровавое дыхание Габриэля было горячо на коже Жан-Франсуа, одна рука держала тот ужасный посеребрённый нож, другая скользнула в его штаны и схватила его за яйца.

— Я говорил тебе, что заставлю тебя кричать.

Вампир сделал именно это, голова запрокинута, когда кровь его начала кипеть. Агония была несказанна, но, пригвождённый той проклятой серебросталью, он не мог принять крысиное обличье. Беспомощный и извивающийся, он мог лишь вновь завыть — о своей страже, о своей матери, о ком угодно, пока его низ ссыхался, и кожа чернела, и жилы пузырились и трескались.

Рёв раздался снаружи, рабы били в доски. Но угодник-среброносец держал его пригвождённым к двери, и, налитой кровью Мелины, сила Габриэля была непристойна. Дверь содрогнулась, когда Дэлфин бросился на неё, ревя имя маркиза. Жан-Франсуа мог лишь кричать в ответ, и Габриэль склонился близко, ближе теперь.

Пальцы вонзались глубже.

Губы достаточно близко, чтобы поцеловать.

— П-прошу, — прошептал Жан-Франсуа.

Он глядел в лицо своего конца. Пятьдесят лет блаженства и крови — всё свелось к этому. Он знал, кому и чему служит. Кому она служила в свой черёд. И всё же он избрал преклонить колено невзирая. Потому что так было легче. Потому что он чувствовал, что в долгу пред ней. Но больше всего потому, что, по правде, ему это нравилось.

— Я н-не хочу умирать, Габриэль.

Он глядел в те штормово-серые глаза, в адский огонь, что ждал.

— Я н-не хочу с-сгореть.

Жилы его были сухи, как растопка, тело в одном вздохе от истребления. Их глаза встретились, краткая секунда понимания, улыбка на окровавленных губах.

— Наконец-то верующий, — прошептал Габриэль.

Он отшвырнул Жан-Франсуа прочь, рванув дверь и впустив рабов. Дэлфин ворвался первым, и удар угодника-среброносца был столь жесток, что кинжал пробил лицо капитана и вышел из затылка.

Жан-Франсуа осел у стены, Мелина задыхалась подле него, и он был столь тяжело ранен, что мог лишь смотреть. Он провёл ночи, слушая, как угодник-среброносец говорит о своих битвах, но осознал, что никогда на деле не видел, как этот человек сражается во плоти. Легенда гласила, что Габриэль де Леон был величайшим мечником из всех, что жили, но при всякой возможности угодник-среброносец отметал те истории как выдумку, усмехаясь над сказаниями, что пухнут в пересказе и вечно не в ту сторону.

Но теперь Жан-Франсуа увидел ужасную правду.

Габриэль де Леон был великолепен. Залитый кровью поэт, что вырезал ноты некой дикой песни в плоти людей вокруг себя. Двенадцать ударов смертного сердца минуло, двенадцать ударов того клинка пало, и в конце двенадцать рабов лежали мёртвыми на камне. Залитый красным, даже не запыхавшийся, Габриэль де Леон застегнул штаны и повернулся к вампиру, что всё ещё лежал почерневший и беспомощный на полу.

— Я только что дал тебе вечность, Жан-Франсуа. Распорядись ею мудро.

И, словно тьма на рассвете, он исчез.

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ

СИЯ ЗАВЕСА ТЬМЫ

Великое смертное воинство собралось у стен Шарбурга; крестоносцы, созванные Императором и Понтификом, у города, где Спаситель отдал жизнь за свою паству. Но в их тени собралась рать, подобной которой ночь ещё не видела. Кровная