Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 133

Батист казался готовым возразить, но отчаяние во взоре Аарона подавило всякий бунт. Здоровяк склонил голову, и в наставшей тишине Шарлотта подняла бровь, глядя на Лаки. В ответ Лаклан постучал по карте; крестик, отмеченный вдоль берегов Рейнджера, ниже по течению от холма, на котором стоял великий замок.

— Габ пойдёт через сливной ход.

ТукТукТукТукТукТук.

Последний угодник-среброносец склонил голову и потёр виски.

— Гребаный сток нечистот, вампир. Сливной ход. В более светлые дни Щит Августина держал гарнизон в четыре тысячи солдат, и ещё столько же в прислуге. Вокруг был целый город; они ведь не могли просто швырять своё дерьмо со стен. Они врезались в подземный приток Рейнджера, сбрасывали туда свои дела и давали им смыться вниз по течению.

Маркиз усмехнулся. — И ты бы полз по нему вверх. Как уместно.

— Быть легендой державы — это не сплошь млеющие девы да измятые простыни.

— Жаль. — Вампир поиграл бровями. — Давненько ты не пересказывал какую-нибудь победу. Я как раз говорил твоей сестре, как ты в этом талантлив.

— Ты получишь свою потеху достаточно скоро.

— …В смысле?

— В смысле, что тогда по лагерю разнёсся крик. Тревога, поднявшаяся в темноте снаружи. Схватив клинки, мы вынырнули через полог шатра…

Маркиз усмехнулся, закатив глаза.

— …поглядеть, из-за чего вся суматоха. Мы утроили патрули с тех пор, как прибыли в долину, и я увидел отряд в цветах Леона, шагавший сквозь океан шатров вокруг нас. Люди выглядели угрюмо, сочились подозрением, сталь нагая в руках. Но когда я заметил фигуру меж ними, сердце моё едва не вылетело из груди.

— Минуло больше полугода с тех пор, как мы виделись в последний раз. Наше расставание было бессловесным. Быть может, трусливым. Я сделал всё, что мог, чтобы забыть шёлк её кожи, огонь её крови, схоронив те воспоминания в прошлом и поклявшись больше о ней не думать.

Лишь в детских сказках всем достаётся счастливый конец.

Но когда мы устремили взгляды друг на друга той ночью, всё время, и кровь, и испытания меж нами, казалось, просто растаяли. Она выглядела прекрасной, как всегда; лесной пожар её волос, тот сплав платины и золота в её львиных глазах. Она была облачена в клановое сукно, её резной нагрудник, и золото и кость, вплетённые в её косы убийцы, пели, когда она сорвалась на бег.

— Феба, — выдохнул я.

Стражи закричали, но она протолкнулась мимо, плача и смеясь, когда бежала ко мне. Я поймал себя на том, что тоже бегу, врезаясь в её объятия и вздыхая, когда ощутил, как столкнулись наши кости. Всё было сиянием, свет костров размылся, когда я подхватил ту львицу и закружил её в объятиях, не веря тому, что держу. И, опустив её наземь, я всё же отказывался её отпускать, выдыхая в огонь её волос тайну, что я с радостью прокричал бы на весь мир.

— Боже, я скучал по тебе.

Тогда она меня поцеловала. Привстав на цыпочки и вжав свой рот в мой. Я хлынул в неё, и не было вокруг нас лагеря, ни рассветного штурма, ни мира вовсе на один благословенный миг. Лишь мягкость её губ, тепло её тела, что возносило меня на пылающих крыльях. Но зверь во мне всплыл тогда, и алая память её вкуса затопила рот слюной. И хоть это оставило меня кровоточащим, я разорвал наш поцелуй, прижав лоб к её лбу.

— Тоже скучала по тебе, — шепнула она.

— Семеро Мучеников, что ты здесь делаешь? Как ты нас нашла, что…

— Габ. Послушай меня.

Феба приложила коготь к моим губам; чёрная бритва, обрезавшая мои вопросы. Ощущение её тела к моему, память её вкуса и отголоски жажды оставили мои ноги дрожащими. Но при следующих словах, что она вымолвила, весь мир замер, и, клянусь Богом, меня можно было бы сбить с ног одним шёпотом.

— Диор жива.

VI

СУТЬ ДЕЛА

— Два слова.

Последний угодник-среброносец вздохнул, пальцы домиком у подбородка.

— Знаю, я уже говорил это, холоднокровка. Но странно, как много может родиться из столь малого. Сколько силы и опасности может таиться в столь крошечных вещах. Два слова связали мою верность с Астрид, наш обет, что мы будем вместе вечно. Два слова впустили Вечность в наш дом и начали конец всего. Два слова были последними, что я сказал моей любви, там, в гробнице, где он нас оставил, моя невеста холодна и недвижна предо мной, и кровь моей дочери пятнала камни над моей головой.

Согласен я.

Входи же.

Прости меня.

Я дважды потерял всё, что было мне дорого в этом мире. Силясь подобрать осколки кровоточащими руками и брести дальше к единственному, что осталось. К мести. Я почти добился её. Я был в конце дороги. Покой впереди. Тишина. Сон. Но вновь мой крошечный мир был расплетён всего двумя маленькими словами.

Диор жива.

Феба говорила с нами в командном шатре, при дрожащем свете тлеющих углей, под штандартами моего дома и взорами людей, что были взращены видеть в её роде дикарей. Она была слишком беспокойна, чтобы сидеть, расхаживала, точно зверь в клетке, но я сидел на табурете подле стола-карты из страха, что ноги меня не удержат.

Боже и Дева-Матерь, я едва мог в это поверить. После всей вины. Всей сердечной боли. Всех «что, если» и «если бы только» — два слова разбили всякое сомнение в прах.

Феба рассказала нам всё. Аарон и Батист, Лаки и Шарлотта, угодники-среброносцы — все сидели в безмолвном изумлении, пока она плела свой рассказ. Она говорила о воскрешении Диор в Мэргенне, о том, как та собрала Развязанных, об их странствии на «Искательнице Рассвета». Я выругался на это, отсчитывая месяцы назад в голове, вновь думая о том видении, что я зрел, когда пил её кровь в Леоне. Волки на юге. Во́роны на востоке. Тот горящий свет над заливом Антуан — тот же, что и звезда, возвестившая рождение Диор все те годы назад.

Это была она.

Боже, каким дураком я себя тогда ощутил. Отверженным за то, что бросил её. Шавкой за то, что не верил в неё. Я должен был знать всё это время, Семеро