Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 132

Ана была прекрасна. Платье очень ей шло, грим на лице великолепно сочетался с цветом волос и золотого ожерелья. Данат надел черные одежды, расшитые золотой нитью и скроенные на гальтский манер. Ота и Фарер отступили, оставив детей посреди возвышения. Данат улыбнулся. Ресницы девушки трепетали, щеки порозовели под слоем белил, грудь вздымалась от волнения.

– Приветствую тебя, Данат Мати, – сказала она.

– Приветствую тебя, Ана Дасин, – ответил он.

Невеста вдохнула поглубже. Ее хорошенькое кроличье личико так и сияло. Она уверенно и громко произнесла:

– Я никогда не соглашусь возлечь с тобой, а если ты прибегнешь к насилию, об этом узнает весь мир. Я люблю Ханчата Дора и останусь ему верна!

Ота похолодел. Фарер Дасин отшатнулся, будто в него швырнули камнем, и закрыл лицо рукой. Данат стоял, разевая рот, будто рыба. Шептальники замерли, но вздох спустя опомнились, и слова гальтской девушки полетели туда, откуда их было уже не вернуть. Голос толпы хлынул, заполняя чертог, словно воды хаоса пришли поглотить их всех.

6

День шел за днем, а старый поэт никак не мог успокоиться. У костра под открытым небом или на постоялом дворе – где бы ни проснулся Маати – едва открыв глаза, он заново начинал спорить с Семаем. Тащился на усталом муле по заросшим проселочным дорогам, изнемогая от липкой духоты, и говорил вслух, размахивая руками. Ужинал, провожая поздние летние закаты, и представлял, что напротив сидит Семай, красный от смущения, уничтоженный натиском его неоспоримых доводов. Потом разум возвращался из мечты в реальность, и Маати снова окатывало волной горького стыда.

На улицах предместий больше не звенели детские голоса, и в этой тишине он слышал немой упрек. Каждая встречная женщина была ему обвинением. Он не сумел убедить Семая. В целом мире только один человек мог протянуть ему руку помощи; Маати обратился к нему и получил оплеуху. Половину лета потратил зря. Лучше бы работал над грамматикой и писал свою книгу. Он столько времени потерял. Как знать, если бы остался, может, удалось бы пленить андата и замыслы Оты пошли бы прахом.

А вдруг теперь вообще ничего не получится? День за днем поэта одолевал страх. Олени и зелень речных долин остались позади. Когда Маати достиг высокогорных пустошей между Патаем и руинами Нантани, он почти уверился, что допустил непоправимую ошибку. И в этом тоже был виноват Ота Мати. Император Ота, великое исключение из правил.

Маати выехал на тракт и наконец добрался до поворота, откуда уходила дорога к школе. Еще полдня пути, и он увидит своих учениц. Эю.

Поэт заночевал у перекрестка, завернувшись в тонкое покрывало. Стар он уже был для таких путешествий. Каждая косточка ныла, словно его поколотили. Уже много дней прихватывало спину, да так, что Маати не мог поспать толком. Руки и ноги налились тяжестью. Ночью похолодало, в воздухе висел запах пыли. Маати слушал, как шныряют кругом не то мыши, не то ящерицы, как ухают вдалеке совы. В небе мерцали звезды. Искристые огоньки плыли перед слабыми старческими глазами, сливаясь в облако.

А было время, когда он мог различать созвездия. Засыпал на голых булыжниках, если случалась нужда. Было время, когда поэт Семай, хозяин Размягченного Камня, уважал старшего товарища.

Как теперь признаться Эе, что ничего не вышло? Она ведь знает Семая, видела, как Маати работал с ним вместе. Все огорчатся, но только Эя поймет, что на самом деле значит его отказ.

В путь Маати собирался неохотно. В последний раз позавтракал под открытым небом, встречая неторопливый рассвет. Не спеша навьючил поклажу на мула и зашагал на запад. Тень под ногами сначала вытягивалась, потом начала уменьшаться. Теперь поэт все дольше отдыхал на привалах, оглядывая знакомые места. Вот пересохший ручей. Здесь они сидели с мальчишками, получившими черные одежды, и рассказывали друг другу о почти забытой родне. А тут стояли деревья, по которым они когда-то лазали. Только пни остались, а деревья срублены на дрова гальтами. Вот пещерка под скалой, куда посылали малышню ловить змей. Воспоминания наполняли воздух, как запах диких цветов и пыли. Тогда Маати жилось намного проще. По крайней мере, в те дни у него еще была надежда.

До школы поэт добрался только на закате. Каменные чертоги оказались меньше, чем он их помнил, но бронзовая дверь, через которую входил дай-кво, выглядела так же величественно. Узкие, высокие окна чернели копотью – метинами давнего пожара. Стена одной из построек, где находились когда-то спальни, обрушилась, рассыпав камни по траве. Огородов не осталось, а там, где была ограда, теперь только горки булыжников. Годы и война не пощадили школу, но все же она сохранила свои черты. Пройдет еще десяток лет, и дожди вымоют известь между камнями. Случится еще один пожар, и тогда, скорее всего, рухнут крыши. Земля возьмет свое.

Маати привязал мула к низкому подгнившему столбику и вошел в просторный зал. Когда-то по утрам здесь выстраивались ученики, перед тем как отправиться на работу или урок. Дальше вели широкие коридоры, освещенные закатным солнцем. Тела мальчиков, которых застало в школе гальтское воинство, исчезли без следа. Где нашли приют их останки? И куда пропали ученицы Маати? Неужели что-то случилось?

Маати дошел до внутреннего дворика и немного успокоился. Кто-то вымел дорожки и выполол сорняки между камнями, а в окне бывших учительских покоев горела, разгоняя густеющие сумерки, лампа.

К двери срединного зала приладили новую кожаную петлю. На чистых стенах и вымытых совсем недавно полах лежали отсветы множества свечей. В воздухе сплелись аромат карри и женские голоса. Маати даже растерялся немного, будто шел по знакомой улице, а попал в чужой город. Откуда-то долетали голоса, манящие, словно музыка. Вот Ашти Бег сухо бросила что-то, в ответ рассмеялась Большая Ке. Тихо беседуют Ирит и Вандзит. Маати приблизился.

– Хорошо, – сказала Эя, – но как ты подберешь такую грамматическую структуру, в которой это еще не заключено? Или я хожу по кругу?

– По-моему, да, – заметила Маленькая Ке. – Маати-кво говорил, что в пленении андата воплощаются все значения. И здесь то же самое.

Они помолчали. Кажется, кто-то вздохнул.

– Внесите это в список, – сказала Эя.

Маати шагнул в залитый светом дверной проем.

– Какой такой список?

На удар сердца они растерялись,