Волны и джунгли - Джин Родман Вулф Страница 131

Выслушала я ее рассказ до конца и спросила, не раздумала ли она топить сына, пока говорила со мной. Нет, говорит, не раздумала, теперь мальчишка достаточно чист, и она твердо намерена утопить его, как только я уберусь с глаз долой… и добавила, что он с каждым днем все больше и больше на отца похож. Услышав это, я поняла: другого выхода нет. Заставила ее отдать малыша мне, а взамен пообещала, если придет к вечеру в дом, где я гощу, позаботиться, чтоб ей дали пищи для прочих детишек и для нее самой.

Ну и неловко же было возвращаться в дом, где я гостила, правду сказать, на правах бедной родственницы, с оборванным мальчишкой лет около трех в придачу! Однако я так и сделала, а наша родня, люди порядочные, добросердечные, накормили его и устроили ему кроватку в той же комнате, где поселили меня. С хозяйкой дома я объяснилась ближе к вечеру, до появления его матери, и вместе мы рассудили, что малыша мне лучше всего увезти с собою домой, а там подыскать порядочную семью, согласную принять его к себе. Не думай, жители Сольдо вовсе не поголовно скверные, хотя у нас с их поселением раздоры. Словом, на том мы и порешили, и мать мальчишки, явившись к нам, получила от хозяйки дома пару замечательных, жирных гусей.

Все согласились, что мальчуган – просто прелесть, хотя малыш оказался не слишком-то смышленым и вдобавок после того ужасного купания, а может, здорово перепуганный намерениями матери утопить его, довольно сильно занемог. Собственного имени он не знал, а если знал, то назваться не захотел, и мы назвали его Брикко – за то, что уж очень черен был, когда я привела его в дом.

Главной загвоздкой оказалась его мать. В первый вечер она – я уж рассказывала – явилась к черному ходу и получила пару гусей. И на следующий вечер вернулась, желая получить еще что-нибудь. И получила. И следующим вечером тоже, и следующим… но в предпоследний вечер ей дали, кажется, всего две репки, а в последний не дали ничего вовсе.

Пошла она тогда к властям, заявила, что я похитила ее сына, и судья отправил за ним пару штурмовиков. Судьей, понимаете, был не дюко, а просто человек, назначенный им для разбора незначительных дел.

Кончилось все, о чем мне следовало догадаться заранее, тем, что мать с мальчишкой и меня потащили в суд, а родные, с кем я приехала, и тамошние наши родственники тоже отправились с нами, меня поддержать. Я рассказала судье обо всем случившемся, в точности как вам сегодня рассказываю, а мать мальчишки объявила, что все это ложь, что она с сыном ягоды в лесу собирала, а я похитила мальчика, стоило только ей оставить его без присмотра.

То есть это сначала она так утверждала. Однако судья задал ей пару-другую неудобных вопросов, и всем сделалось ясно, как оно было на самом деле, а хозяйка дома, у которой мы останавливались, засвидетельствовала, что она ни разу не требовала вернуть ей Брикко – только за пищей, чтоб другим детям домой отнести, приходила исправно.

И тут судья поступил – разумнее некуда. Поставил он самого Брикко на небольшой помост рядом с собой, поговорил с ним немножко, а напоследок спросил, чего ему больше хочется – вернуться домой, к матери, или остаться со мной. Брикко ответил, что хочет остаться со мной, и на том разбирательство кончилось.

После этого мы сразу же засобирались домой. Из-за суда нам пришлось задержаться в гостях месяцем дольше, чем мы рассчитывали, и, ясное дело, всем уже не терпелось отправиться восвояси. Первую ночь мы, как говорится, провели у обочины, но на второй ночлег остановились в гостинице, отыскав одну, вполне приличную, с разумными ценами за постой. Ну что ж, знать бы все наперед… Проснулась я поутру, а Брикко и след простыл.

Хотела вернуться разыскать его, вправду хотела, но остальные не пожелали об этом и слышать, а возвращаться обратно одной… сами ведь понимаете, как опасны дороги для девчонки вроде меня, странствующей в одиночку. Что случилось, всем нам было очевидно – по крайней мере, других мыслей в голову не пришло никому: мальчишка, затосковав по дому, сбежал. Порассуждали мы малость, подумали, сумеет ли он благополучно добраться домой; двое мужчин-верховых поискали его час-другой, но не нашли, и остальные решили, что до дому мальчишка со временем доберется или же, отыскав по пути приют получше, останется там.

– И вот на этом месте, – объявила Фава, – мне хотелось бы, прервавшись, спросить вас всех, кто что думает о моей истории. Да, правило насчет «не перебивать» я помню, а потому давайте считать, что на этом она и закончилась, но до самого конца я ее доскажу после того, как мы обсудим рассказанное до сих пор. Осталось совсем чуть-чуть.

– А что тут сказать? – заговорил Инклито. – Вот вам наглядный пример, как скверно живется в Сольдо беднякам! Шестнадцать лет, и эта семья потеряла всю доставшуюся им землю. Впроголодь жить была вынуждена. Мы здесь такого стараемся не допускать.

С этим он оглядел нас, приглашая поспорить, но спорить с ним никто не стал.

– И случилось это, значит, два года тому назад? – переспросила его мать. – Ты же, Фава, сама еще малышкой совсем была.

Фава, согласно кивнув, бросила взгляд на Мору: ну, дескать, а что скажешь ты? В этот момент я невольно сравнил обеих – Мору, уже крупнее, выше большинства мужчин, изрядно смахивающую на определенного сорта юношу, вырядившегося в синее платьице и нарумянившего щеки, и Фаву, вдвое меньшую во всех отношениях, если уж не красавицу, то девочку вполне симпатичную, раскрасневшуюся, взиравшую на нее с хитрецой.

– По-моему, ты, Фава, все правильно сделала. Достойно поступила, – неторопливо пробасила Мора. – Знаю, другие со мной не согласны, но я вот так думаю.

Тогда Фава с улыбкой обратилась ко мне:

– Инканто, ты здесь, наверное, старше всех и, по словам хозяина дома, человек исключительной мудрости. Будь добр, позволь нам услышать твое мнение.

– Будучи вправду мудрым, – возразил я, – я воздержался бы от высказывания каких-либо мнений, пока не выслушаю всей истории целиком. Увы, мудрец из меня – так себе, и посему я признаюсь: мне эта история интересна. Особенно в части суда. Помнится, мне как-то раз доводилось слышать об очень похожем судебном казусе: там некая женщина заявляла,