Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 128

— Ход у нас был добрый, но зима шла. Если Восс намеревался вновь штурмовать Августин с морозами, нам пришлось бы катить жёстко, чтобы достичь его прежде, чем он снова выступит, или рисковать столкнуться с ним в поле, не зная его силы. И, приближаясь к реке Випер, мы поняли, что наш ход может стать куда медленнее.

Жан-Франсуа выгнул бровь, явно не позабавленный. — Ещё рубка деревьев? Ещё постройка мостов? Быть может, ты подаришь мне захватывающий отчёт о том, сколько картофелин ты ел на завтрак каждый день, или как…

— Никакого картофеля. Только грибы. И нам не нужно было строить мост через Випер. — Габриэль вздохнул. — Вот в чём была загвоздка, холоднокровка. Там уже был один.

— Но… наверняка войска Императора снесли бы их, отступая, чтобы замедлить продвижение Вечного Короля?

— Снесли. Но Восс отстроил их заново.

Габриэль глубоко вздохнул, проведя рукой по волосам.

— Пойми. Дивоки разрушили Оссвей в спешке его захватить. У Толиева хватило прозорливости выстроить бойне-фермы в Трюрбале, но Черносерд попросту вырезал всех, кого покорял. При всей своей силе Никита не был и вполовину таким тактиком, как Фабьен. Древние Восс почти неуязвимы. А с той неуязвимостью приходит неумолимость. Терпение. Железносерды ничего не делали впопыхах. Фабьен вёл свою войну уже семнадцать лет к тому времени, подползая всё восточнее; не пожар, испепеляющий всё, к чему прикоснётся, но яд, пропитывающий своей скверной все земли вокруг.

— Карлос и Валентино были Кровь Честейн, и они держали пару сапсанов как фамильяров — двух крылатых красавиц по имени Эванджелина и Эйрене. С небес те соколы видели далеко, докладывая своим хозяевам каждый час, час в час. Мы знали, что недавно отстроенный мост через Випер охранялся не сильно; отряд бывалых рабов, хорошо вооружённых и кормленных кровью Восс, но не чета полудюжине угодников-среброносцев. Мы прибрали их едва ли больше чем с царапиной, и Пьющая Пепел читала похабные частушки и рецепт пряного картофельного каравая у меня в голове всю битву. Но когда мы счищали их кровь с клинков, Эванджелина спустилась кругами с тёмных небес, опустившись на руку Карлоса.

— Она встревожена, — сказал он. — Такой я её редко видел.

— Чем? — спросил Лаклан, ополаскивая сапоги.

Брат Бофор заговорил с птицей, поглаживая её темя, когда она трелью ответила. Я увидел, как лицо его обескровело, и хмурь омрачила его бровь.

— Брат? — спросил Валентино.

— Она говорит о множестве. Многих и многих, к югу отсюда.

— Порченых?

— Грязнокровок, oui. И высококровок. Но больше всего — людей.

Лаки моргнул при этих словах. — Рабов?

Сокол снова издал трель, и Карлос сглотнул.

— Пищу.

— Мясной обоз. — Все глаза обратились ко мне, когда я чиркнул огнивом, красный дым на губах. — Воссу нужно кормить свой легион в Сан-Максимилле, а у него нет жителей Августина, чтобы их насытить, как он замышлял. Он откупоривает бочки в других покорённых городах. — Я взглянул на Валентино. — Сан-Ив. Трюпон. Изабо.

— Боже Всемогущий, — пробормотал Валентино, творя знак колеса.

— Вечный Король обратил север Элидэна в свою собственную скотобойню.

— Пришпорив коней, мы поскакали через мост Випера; пятеро угодников-среброносцев в ряд, и Аарон вечно на краю нашего света. Грозовые ветра рвали голые равнины, тень гор Буклье вставала за разбитыми южными предгорьями. Грядущий холод зимы был в воздухе, когда мы громыхали по вереску и дёрну, и ни слова не было сказано меж нами. Карлос и его сокол вели нас на высоту, проносясь вдоль глубокой долины и по неровному гребню. И, глядя вниз сквозь мёртволесье, изъеденное грибными сплетениями, я ощутил, как ухнуло нутро, а с ним и сердце, и ужас, разложенный предо мной, был знаком, но не менее непристоен.

Последний угодник-среброносец помедлил, подавшись вперёд, локти к коленям.

— Есть в вашем роде холод, какого я так и не понял до конца, историк. Часть меня постигает его на некоем низменном уровне, полагаю. Ты убиваешь кого-то каждую ночь, чтобы жить сто лет… Я понимаю, ты можешь начать видеть в них всё меньше людей и всё больше пищу. И я знаю, что мы, смертные, такие же. Мальчишкой я мало думал о курах, что наполняли наш ужинный котёл. Я глядел в глаза кроликам, попавшим в мои силки, видел, как отчаянно они бьются за один лишь вздох. Я знаю, что́ значит отнять жизнь у зверя, чтобы есть. И я знаю, что в конце концов так вы и видите нас.

Габриэль поднял глаза, встретив глаза вампира.

— Но из всех зверей под небом Божьим лишь люди плачут. Молятся. Молят. Лишь люди могут взглянуть тебе в глаза и взмолить: «Нет-нет, не бери моё дитя, возьми меня». «Нет-нет, мне столько ещё ради чего жить». «Нет, прошу. Просто… прошу». И всё же… взгляни на это место…

Серые глаза скользнули к окну, к миру на коленях за ним.

— Вы перебили нас, Жан-Франсуа.

— Беды червей волков не заботят.

Габриэль встретил глаза вампира, когда тот изрёк кредо своей линии.

— Ты в это веришь? Так ты обо мне думаешь? Червь, чьи беды не заботят?

— Не важно, что я думаю, Габриэль. Важно лишь, чего желает моя Императрица. Но в одном ты неправ, mon ami. Мёртвые тоже плачут.

Жан-Франсуа разгладил свой шейный платок, вздохнув.

— И если это принесёт хоть какое утешение, я думаю, что заплачу по тебе.

Их взгляды сцепились; штормово-серый и тёмно-шоколадный. Тишина растянулась меж ними, кроваво-красная, ярко-острая, наконец надломившись, когда угодник-среброносец снова взял свой кубок.

— Мясной обоз был под нами. Вился по дну долины. Он тянулся на мили; я о тысячах людей, вампир. В лохмотьях и несчастных. Спотыкающихся и изголодавшихся. Их стерегли сотни рабов в ливрее Восс и стаи порченых, ведомые мрачными, бледными фигурами. Высококровки ехали на порабощённых конях, облачённые в тёмную сталь и ею же вооружённые, чёрные плащи хлестали в том злом ветре.

— Карлос покачал головой, глядя вниз на пленников. — Отчего они не бегут?

Раскуривая трубку, я покачал головой. — Далеко ли, по-твоему, они б ушли?

— Лучше умереть на ногах волком, — брат Бофор чиркнул своей трубкой, втягивая причастие сквозь заостряющиеся зубы, — чем идти, как агнец на заклание.

— Никакие агнцы сегодня не умрут. — Я выдохнул красный дым, слабый, как вода, тонкий, как ложь, ничего близкого к