Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам Страница 117

Император откинулся на спинку кресла:

– Не вижу тому причин. От проклятия страдают оба народа, и Гальт в такой же беде, что и города Хайема. Ваши мужчины и наши женщины бесплодны. Пятнадцатый год у нас нет наследников. Крестьяне уже поняли, что это значит. И воины. И торговцы.

– Знаю, – кивнул Баласар.

Ота продолжал:

– Наши народы ждет гибель, и сейчас нам выпала последняя возможность ее предотвратить. Мы еще справимся с потерей одного поколения, но если за ним не последует новое, Гальт станет задворками Эймона, а Хайем сожрут те, кто первыми до него доберется. Вы же понимаете, Эймон только и ждет, когда ваши воины постареют.

– Эймон – спору нет. А еще Западный край, Бакта, Обар.

– В прибрежных городах наберется горстка полукровок, – добавил Ота. – Это наследники утхайемцев, которым хватает денег выкупить своего ребенка у матери-чужеземки. Детей копят, берегут, как сокровища. Есть и другие потомки смешанных браков. Как думаете, нам их достаточно?

Баласар слабо усмехнулся:

– Нет. Нельзя допустить, чтобы дети стали большей редкостью, чем шелк и лазурный камень. Мало – все равно что ничего. Зачем Эймону, Эдденси или западникам женить сыновей на наших женщинах? Лучше потерпеть, а потом спокойно забрать все у стариков. Если Хайем и Гальт не объединятся, нас ждет забвение. Нашими землями и городами завладеют другие, а мы с вами начнем собирать ягоды и таскать из гнезд яйца. Кормить нас хлебом будет некому.

– Я тоже об этом думал.

– Значит, отступать нельзя.

– Нельзя. Вы не представляете, чего мне стоило заручиться поддержкой утхайема! Выходит, Совет против?

– Против.

Ота закрыл лицо руками. От горьковатого запаха туши тьма под веками стала еще черней.

Пять месяцев назад он одолел наконец премудрости гальтского языка и подготовил договор, который хотел предложить бывшим врагам. Сотня переводчиков из утхайемских семей и торговых Домов исправляли ошибки и давали ему советы. В покоях дворца в Утани вспыхивали маленькие войны, а иногда в них появлялись настоящие жертвы. Однажды, к примеру, в старшего распорядителя Дома Сиянти швырнули стулом и сломали бедняге палец.

Император отправился в Гальт с огромной свитой из слуг, воинов и посланников со всех концов страны – от холодного северного Мати до островного города Чабури-Тан, где о снеге знали только понаслышке. В гавани стало тесно, когда в нее вошли корабли под разноцветными парусами, плеща на ветру неисчислимыми знаменами и флажками. Месяцы напролет Ота старался убедить в своей правоте каждого, кто обладал хоть какой-то властью в странном, постоянно менявшемся правительстве Гальта. И теперь, после стольких усилий, ему откажут?

– Какова же причина? – спросил император, не открывая глаз.

– Гордость, – ответил Баласар, и в его тихом голосе Ота услышал сочувствие. – Не важно, сколь весомы ваши доводы. Все они сводятся к тому, чтобы уложить наших дочерей в постель к вашим сыновьям.

– Неужели погибнуть лучше?

Ота наконец взглянул на Баласара. Тот не отвел глаз и продолжал так спокойно и рассудительно, словно не был одним из тех, о ком шла речь:

– Вы не понимаете, как жестоко ранили этих людей. Каждому советнику вы нанесли глубочайшее личное оскорбление. Они живут в мучительном стыде. Они перестали быть мужчинами, а виной тому – Хайем. Если бы кто-то унизил и покалечил вас, вы отдали бы за него Эю?

– И никто из них даже не хочет задуматься?

– Такие люди есть, – ответил Джайс, не сводя с императора взгляда. – Некоторые считают, что ваш план – путь к спасению. Но их очень мало.

– У меня осталась неделя. Как их переубедить?

Молчание полководца было красноречивее слов.

– Ладно, – сказал Ота. – Хотите перегнанного вина?

– Кажется, без него не обойтись. Вы еще говорили, что неплохо бы развести огонь.

Когда хайятский флот с кораблем императора во главе подошел к берегам Гальта, Ота еще не знал, как сложатся его отношения с Баласаром Джайсом. Наверное, тот и сам чувствовал неуверенность, однако ничем ее не выдал. Старого воина трудно было не полюбить. Кроме того, они с Отой многое пережили вместе – боль полководцев, у которых на глазах погибли тысячи верных воинов, и долгую зиму, когда вчерашним врагам пришлось жить бок о бок, а мир между ними был не прочнее яичной скорлупки. Оба несли тяжкий груз, что ложится на плечи людей, изменивших судьбу мира. Оказалось, есть разговоры, понятные только им двоим. Так они стали сначала дипломатами, потом друзьями, а затем к дружбе прибавилось что-то еще – более глубокое и печальное. Наверное, теперь они были как братья-плакальщики у смертных одров своих империй.

Ночь шла к рассвету, луна поднялась над облаками, пламя в очаге дрожало, слабея, и опять вспыхивало, стоило подбросить угля. Они шутили, смеялись, вспоминали прошлое. Как это всегда случалось в ходе таких бесед, император упрекал себя в душе. Можно ли наслаждаться обществом человека, погубившего в Хайеме столько невинных жизней? И как всегда, Ота старался загнать поглубже чувство вины. Лучше не думать о руинах Нантани, о трупах поэтов, о воинах, лежавших на поле битвы, точно срезанные колосья, о том, как чадили книги. Лучше, но едва ли возможно. Он знал, что не забудет этого никогда.

Ота уже изрядно захмелел, когда разговор коснулся его незаконченного письма.

– Я, наверное, жалок. Уже не могу без этого.

– Ничуть не жалок, – ответил Баласар. – Ты хранишь верность жене и по-прежнему ее любишь. Твоя стойкость достойна восхищения.

– На самом деле я просто раскис. Но думаю, Киян меня простила бы. Жаль только, она не напишет в ответ. Я иногда голову ломал над каким-нибудь вопросом, а она все понимала сразу. Она бы придумала, как убедить советников.

– Вряд ли. Тут положение безвыходное, – горестно вздохнул Баласар.

Ота изобразил позу объяснения и расплескал вино.

– У нее был особый склад ума. Она… она…

Мысли расплывались, тонули в дурмане. Что же он хотел сказать? Вот оно! Нет, опять забыл. Ах, Киян-кя! Лисичка с неповторимой улыбкой! Она повидала то, чего он не видел, знала то, чего он не знал. Поговорить с ней было все равно что прожить две жизни…

– Ота? – позвал Баласар.

Судя по всему, не в первый раз.

– Прости. – Ота вдруг раскрыл рот, дыхание перехватило. – Баласар-тя, я… мне нужно отлучиться. Есть одно дело…

Он поставил пиалу на стол и вышел. В коридорах было темно и пусто, не спали только младшие слуги. Они чистили ковры, натирали до блеска задвижки на дверях. Увидев императора, все широко раскрывали глаза, взмахивали руками, склоняясь в почтительных позах, но тот их будто не замечал. Писцов и переводчиков поселили в отдельном