Волны и джунгли - Джин Родман Вулф Страница 117

Вечерня спрашивает, не против ли я пристать к берегу, когда нам попадется подходящая прогалина у воды. Говорит, будто хочет поджарить нам пойманную рыбу и сварить малость риса, но, если я хоть сколько-нибудь разбираюсь в женщинах, на самом деле ей хочется испытать в деле сковороды и котелки, приобретенные для нас в таком количестве, что их хватило бы для приготовления пищи на всю команду огромной лодки наподобие лодки Стрика. Как бы там ни было, я, уверенный, что подходящего места ей может не подвернуться еще часа два-три, а к тому времени мы уж точно проголодаемся, ответил согласием.

Что до животных… вне всяких сомнений, Малыш был моим рабом. К примеру, я вполне мог бы отвести его на рынок и продать. Однако против рабства он вовсе не возражал и, таким образом, жил свободно, освободившись духом. Был моим рабом, однако, пока мы шли по реке, в любой момент мог сбежать, попросту прыгнув за борт и выплыв на берег. И, если уж на то пошло, мог сбежать с еще большей легкостью при множестве оказий, оставленный мною стеречь шлюп. Да, оставаться один он не любил сроду, но все равно караулил шлюп, как было велено.

Он был моим рабом, однако в сердце своем считал нас товарищами, делящими друг с другом пищу и по возможности помогающими один другому. Я видел дальше и зорче, хотя, возможно, Малыш этого не сознавал, а сам он намного быстрее бегал и плавал, и слышал лучше меня, и обладал куда более острым чутьем. Еще я умел разговаривать, а Малыш, что бы там ни утверждала Взморник, – только кое-как, на свой лад, изъясняться… но велика ли во всем этом важность? Зато он намного превосходил меня в силе, не говоря уж о храбрости, и вообще нам следовало поддерживать, дополнять друг друга, а не похваляться превосходствами… Интересно, что он, Малыш, подумал бы об Ореве?

И что, если уж на то пошло, сказал бы Орев о Малыше? «Хор-рошая твар-рь»? «Хор-роший гус»?

А кстати, вправду ли Орев, любимый мой Орев, вернувшийся ко мне больше года спустя, – настоящий, подлинный Орев? Вправду ли он – та самая ручная птица, ночная клушица, с которой я еще мальчишкой играл в селларии Шелка, дожидаясь, но так и не дождавшись вполне заслуженного наказания?

– Скажи, Орев, зачем ты вернулся ко мне? – спросил я.

– Шелк… Найти.

– Но я же не патера Шелк, Орев – сколько раз уже говорил. И тебе говорил, и вообще всем…

Вот бы кого попросить отыскать мне Шелка, но ведь не сможет он, наверняка не сможет, если только не придумает способа вернуться обратно, в Круговорот, а снова терять его ох как не хочется…

– Где ты пропадал, Орев?

– Найти бог.

– Вот как? Пасшелка… кажется, так называл его тот хирург? Значит, ты отыскал его? И потому вернулся ко мне?

– Шелк… Найти.

– Видишь ли, ты – птица вольная. Патера Шелк не пожелал тебя в клетку сажать, и я вовсе не собираюсь. Всего-то и дела – лети вон туда, в лес…

– Летать – хор-рошо!

Зримо демонстрируя сказанное, Орев перепорхнул с моего плеча на плечо к Вечерне и обратно.

– Уж это точно, – согласился я, – ты умеешь летать, а это замечательное умение. Хочешь – пари себе над облаками, совсем как мы на тривигантском воздушном корабле… Завидую я тебе, Орев.

– Хор-рошая лодка!

Я предложил, взяв управление на себя, дать Вечерне отдых – пусть только присмотрит за удочкой, но она отказалась:

– Ты ведь не остановишься, каким бы милым ни оказалось место на берегу, а я есть хочу!

– Так ты же в жизни не бываешь голодной, – возразил я.

Нет, разумеется, проголодаться ей порой случается, а во время первого разговора с ханьцами, плененными Хари Мау, она уж точно страх как хотела есть, однако о мучающем ее голоде Вечерня никогда не заговаривает, не признается, что голодна, даже в ответ на прямые вопросы. Поставь перед нею жареную утку – возьмет себе крылышко, обгложет кости до блеска и заявит: сыта, дескать, по горло…

Как все вокруг зазеленело после дождей!

Остановившись здесь, чтоб приготовить рыбу и рис, мы порешили дальше сегодня не плыть. Гаон мы покинули еще до ростени, а, продолжив путь, вряд ли отыщем еще одно столь же приятное место. Сейчас это лишь крохотный пятачок суши – я бы сказал, островок, хотя уверен, что до дождей он примыкал к берегу реки. Должно быть, река, время от времени заливая его, губит любые деревья, прежде чем семена пустят корни и пойдут в рост: сейчас нас окружает только нежная зеленая травка, усеянная множеством мелких цветов всех мыслимых оттенков, расцветающих во время завершения сезона дождей и в мгновение ока опадающих, дав семена.

Разглядывая их, я склонил голову так, что мой нос оказался не более чем в четырех пальцах от мягкой, на удивление жирной почвы, питающей все это великолепие. Сказать, что они просто пурпурные с синим – значит, изрядно погрешить против истины: их лепестки окрашены во все оттенки того и другого, и далеко не только. Некоторые лазурны, как небо, а некоторые багряны, словно воспаряющий над морем вечер, да еще красны (вернее сказать, отливают всеми оттенками красного), желты, оранжевы, белы белизною снега и белизной слоновой кости, и даже сумрачно-буры… однако привлекательнее всех цветов – розовый с желтым, тут женщины, раскупившие наши пеналы, ничуть не ошиблись.

Смотрю на спящую Вечерню и снова думаю: да, розовый с желтым – прекраснейшие из цветов. Приготовив еду и наевшись, мы занялись любовными играми среди цветов. Сейчас, пока она спит, поймаю еще рыбу-другую, а после мы поужинаем еще раз, под звездами, и уляжемся спать до утра. Назавтра отправимся в путь пораньше. Хотелось бы мне знать наверняка, что Новый Вирон вправду находится на том берегу моря, к которому течет наша Нади… по-моему, да, но твердой уверенности в сем у меня нет.

XVI. Северо-Запад

Орев снова со мной. Его возвращение каким-то загадочным образом помогло сесть, растереть ступни и продолжить писать – писать, пока не кончатся жалкие остатки чистой бумаги. С рассказа, где я сейчас и как у меня дела, начинать не стану. Где я и как у меня дела, мне неизвестно.

Хлопанье их крыльев я почуял сразу, едва село