Сага об Элрике Мелнибонэйском - Майкл Муркок Страница 110

— Какого еще бремени?

— Родового, — ответил Гейнор. — Или, если угодно, семейного, — Гейнор прямо-таки лучился улыбкой. Клостерхейм — тот сыпал угрозами не задумываясь, а вот Гейнор предпочитал обходные пути и как будто и вправду прислушивался к моим словам.

— Ты ведь отлично знаешь, что я не слишком дорожу семейными ценностями, если они, конечно, не напоминают мне о своих хозяевах или о разного рода обстоятельствах, с ними связанных. Тебе понадобились наши сокровища?

— Помнишь старый меч, с которым ты столько возился перед войной? Такой черный, от возраста потемневший — прямо как твой наставник, старина фон Аш. Скажи честно, куда ты дел этот меч? Отдал? Продал? Или повесил на стенку?

— Если я тебя правильно понимаю, кузен, речь о Равенбранде?

— Правильно понимаешь, кузен, именно о нем. Я и забыл, что ты дал мечу прозвище.

— Во-первых, не прозвище, а имя. Во-вторых, я ему имен не давал — он звался так изначально. Он — ровесник нашего рода, кузен. С ним связано множество легенд, но доказательств, естественно, никаких, одни домыслы, баснословные предания, восхваляющие седую древность… Битвы, призраки и тому подобное. Никакой антиквар, никакой любитель истории не даст за эти байки и ломаного гроша, — признаться, я встревожился. Неужели Гейнор пожаловал в Бек с тем, чтобы лишить нас нашего древнейшего достояния, врученного нам на хранение? — Коммерческой ценности меч не представляет. Дядюшка Руди пытался его продать, отвез в Миренбург на оценку. Его ожидало сильное разочарование.

— В паре он куда более ценен. Мечи-близнецы — дорогая штука, — сумрачно проговорил Клостерхейм. Уголок его рта подергивался, будто лейтенант страдал тиком. — Близнецы-соперники.

Мне подумалось, что Клостерхейму, как говорят в Вене, далеко до целого пфеннига. Его замечание показалось имеющим весьма отдаленное отношение к теме разговора, как если бы мысли лейтенанта были заняты чем-то другим. Было куда проще не обратить внимания на его реплику, чем выяснять, что он имел в виду. Что это еще за мечи-близнецы, мечи-соперники? Или Клостерхейм — из тех наци, что свихнулись на мистике? Забавное сочетание, не столь уж редкое в наши дни — увлечение сверхъестественным и приверженность идеям национал-социализма. Лично я никогда этого не понимал, однако многие нацисты, в их числе, по слухам, Гитлер и Гесс, не упускали случая погрузиться в мистические дебри. Разумеется, у них имелось рациональное объяснение всем тем призрачным абстракциям, которые в реальной жизни вырождались в обыкновенное насилие.

— Не скромничай, кузен, — Гейнор окинул меня насмешливым взглядом. — Твой род подарил Германии немало доблестных воинов.

— И разбойников с террористами.

— И тех, кто был всем сразу, — поддержал Гей-нор. Тон у него был развязный, как у разбойника на виселице, и ухмылялся он соответственно.

— Ваш тезка, граф, — пробормотал Клостерхейм.

От его хриплого голоса меня пробрала дрожь.

— Что?

Клостерхейм поморщился, как видно, раздосадованный моей недогадливостью.

— Тот, кто искал — и нашел — Грааль. Благодаря кому ваш род приобрел свой девиз.

Я пожал плечами и предложил вернуться в кабинет. В камине развели огонь. Я глядел на языки пламени, и внезапно меня охватила щемящая сердце тоска по семейным рождественским праздникам, которым мы радовались, как только могут радоваться Йулу «Сочельник.» истые саксы: отец, мама и братья были живы, родственники и друзья съезжались в Бек со всего света, из замка Оши в Шотландии, из Миренбурга, из Франции и Америки, и всем было хорошо и приятно под нашим приветливым кровом. Война разделила нас — похоже, навсегда — и уничтожила радость. И вот теперь я стою у почерневшей от времени дубовой панели, наблюдаю, как бьется в камине огонь и как утягиваются в дымоход струйки дыма, и всячески пытаюсь вести себя как положено радушному хозяину, а передо мной стоят два типа в черной с серебром форме, приехавшие, и тут не может быть сомнений, чтобы забрать мой меч.

— Делай работу дьявола, — прочитал Клостерхейм надпись на гербе, что висел над камином. Я находил этот герб вульгарным и давным-давно убрал бы с глаз долой — но чтобы снять его, нужно было раскурочить стену. Потому он и висел до сих пор на своем привычном месте — готическая штучка с загадочными узорами, которые, если верить старинным записям, прежде обозначали совсем не то, что выискивали в них сейчас. — Вы по-прежнему следуете этому девизу, герр граф?

С этим девизом легенд связано даже больше, чем с мечом. К нашему семейному проклятию, альбинизму, как вам наверняка известно, далеко не всегда относились терпимо, и потому некоторые мои предки старательно уничтожали всякие записи об альбиносах вроде меня и прочих несуразицах. Я бы сказал, они отличались логикой, которая полагает, что, сжигая книги, мы искореняем горькие истины. Судя по недавним событиям, в Германии это болезнь распространенная… Короче говоря, записей о стародавних временах почти не сохранилось, но я не сомневаюсь, что в девиз с самого начала вкладывалась определенная ирония.

— Может быть, — сурово согласился Клостерхейм. Для него, очевидно, даже намек на иронию был преступлением. — Но чашу вы, как я понимаю, потеряли? Ну, Грааль?

— Мой дорогой лейтенант! — воскликнул я. — В Германии не найти семьи, у которой не имелось бы собственной легенды о Граале и его поисках! А в половине немецких семей вам с гордостью покажут кубок, который якобы и есть Священный Грааль. И в Англии то же самое. Послушать англичан, так у Артура было больше Камелотов, чем у Муссолини титулов. Все эти легенды родились в девятнадцатом столетии, на волне романтизма и «готического Возрождения». В ту пору немцы заново создавали свое прошлое. Поройтесь в книгах — вы не найдете ни одной легенды древнее 1750 года. А если вам мало доказательств, задумайтесь, почему всяк описывает Грааль по-разному? Вольфрам фон Эшенбах говорил, что чаша из гранита; ее называли и деревянной, и золотой, и отделанной самоцветами… Я понимаю, вашей партии нужны символы — недаром вы привлекли себе на службу Вагнера, — но это уже чересчур. И потом, если у нас и были старинные кубки, они давно исчезли.

— Действительно, звучит нелепо, — Гейнор поежился и подвинулся ближе к огню. — Но мой отец помнит, что твой дед, кузен, показывал ему золотую чашу, прозрачную, как стекло, и твердую, как железо. На ощупь она была теплой и вибрировала в руках.

— Знаешь, если дед и вправду владел чем-то таким, меня он в свои секреты не посвятил. Я никогда не пользовался его доверием. Да мы и не успели сойтись: он умер вскоре после перемирия.

Клостерхейм нахмурился, явно решая, стоит ли мне верить. Гейнор же не скрывал своего недоверия.