Волны и джунгли - Джин Родман Вулф Страница 104

настоящих людей среди всех этих особ насчитывалось немного, а может быть, не имелось вовсе); об источниках пресной воды на морском дне, из которых пила; о шутках над ничего не подозревавшими людьми в лодках и о ручной живности, которую она заводила, но со временем забрасывала, теряла либо съедала.

– Тогда все это казалось вполне естественным, – сказала она, и я сердцем почувствовал, что та жизнь естественна для нее до сих пор, а жизнь со мной, на борту шлюпа, непривычна, чужда. – Конечно, я знала, что большая часть людей живет на суше, и, кажется, смутно помнила, как тоже жила там, только давным-давно, но… знаешь, не слишком обо всем этом задумывалась.

С этим она ненадолго умолкла, устремив взгляд вдаль, к последним отблескам солнца в зеркале воды.

– У Матушки имелись такие места… я там спала. Пряталась внутрь, как станет темно. С наступлением темноты в море куда опасней. Случается, какую-нибудь ненасытную тварь не замечаешь, пока не врежешься в нее головой или пока она на тебя не наткнется, а уйма всяких ненасытных тварей даже в темноте видит – только не глазами, голосом… я так не умею.

Переводя дух, она оглядела окутанный тенью лес.

– Вот я, как станет темно, и пряталась в одном из тех «спальных» мест. Вода там всегда теплая, спокойная, Матушкой пахнет. Свернешься клубком и спишь спокойно: Матушка же огромная, ничего не боится – наоборот, сама на опасных людей и тварей страх нагоняет. Ты, наверное, думаешь, это ужасно, а мне в то время так не казалось. Наоборот, хорошо было… да как хорошо…

Малыш лежал с нею рядом, примостив лобастую голову на ее бедро и глядя на нее снизу вверх. Казалось, кроваво-алые бусины его глаз изо всех сил стараются изобразить умиление, пусть даже приспособлены самой природой исключительно для безоглядной свирепости.

– Такой же точно казалась мне суша, когда я вообще о ней вспоминала. То есть такой же точно, как темнота. Казалось, на суше всегда темно, а люди, живущие там, на самом деле не люди… не настоящие. Правда, Матушка – тоже не человек, так ведь? Помнишь, ты говорил?

– Помню, – кивнул я, охваченный примерно теми же чувствами, что и Малыш.

– А мне всегда человеком казалась. И до сих пор кажется. Наверное, потому, что в море людьми быть – это… не то, что на суше. Там, под водой, все дело в речи. Умеешь говорить – значит, человек. Настоящий. Потому и она человеком была, и я: в море ведь шума уйма, но внятной речи слышно не так уж много. Ну а в краях вроде того поселения, где мы дожидались базарного дня, столько народу болтает без умолку, что никому лишних разговоров слышать не хочется. Там человеком быть – уже что-то другое… вроде ходьбы на задних ногах.

– То есть куры – тоже люди? – с улыбкой заметил я.

– Нет, еще нужны две руки и две ладони на месте крыльев. Так что я – почти человек… верно ведь?

Умолкнув, она принялась расчесывать длинные пряди золотистых волос, держа гребень во рту, когда для руки находились другие занятия.

– У тебя волосы цвет меняют, – сообщил я.

– Да, когда мокрые. Намокнут, становятся черными.

– А вот и нет. Намокшие, они становятся темно-золотистыми, наподобие того прекрасного древнего золота, которое ты надела для меня, впервые явившись на борт.

– Но если нырнуть поглубже, становятся черными! – с торжествующим смехом возразила Взморник.

– Ну, если нырнуть достаточно глубоко, наверное, да. Однако сейчас они меняют цвет, и каждый новый цвет куда прекраснее прежнего – настолько, что прежний вмиг забывается и хочется, чтоб этот, новый, остался навсегда.

Тут я сделал паузу, любуясь движениями гребня и высветленными им прядями.

– Есть золото настолько бледное, что его нетрудно спутать с серебром, вроде того, подаренного тобой колечка; есть чисто желтое, красное и даже темное – медвяно-темное, словно твои волосы, когда они мокры. В первые дни я думал, что это их естественный цвет.

– Тогда я еще очень много времени проводила в воде, – с грустью протянула Взморник.

– Помню, помню. А теперь боишься воды… даже ловя для нас рыбу. Я же вижу, как ты всякий раз собираешься с духом, прежде чем прыгнуть за борт… отважиться, как говорится среди людей, нырнуть.

– Нет, Бивень, утонуть я вовсе не боюсь. Утонуть я просто не могу, ни за что не могу… и, бывает, жалею об этом.

О чем речь, я, при всей своей бестолковости, понял и как можно мягче заговорил:

– Но утонуть – значит умереть. Неужели возвращение к прежней жизни, в море, настолько хуже смерти?

Тем временем Крайт, взявшись за носовой фалинь, подтянул шлюп ближе к берегу, прошелся вдоль бушприта, спрыгнул вниз и скрылся среди жавшихся друг к дружке деревьев. Опускавшееся за горы солнце уже укрывало реку, сделавшуюся для нас целым круговоротом, безмолвными пурпурными тенями.

Взморник, вздохнув, убрала гребень.

– Он ведь тоже, да?

– Что «тоже»?

– Тоже одна из тварей, охотящихся по ночам… тех самых, которых я так боялась, когда спала в Матушке.

Не зная, что тут сказать, я не ответил ни слова.

– Была у нас в скалах пещера – я там любила играть… рассказывала, кажется, да?

Я кивнул.

– Обычно говорила, что спать туда ухожу, – с новым, на сей раз негромким смехом продолжила Взморник. – При свете дня такая всегда была храбрая! Но как только из глубины начнет наползать темнота, во весь дух плыла к Матушке и засыпала в одном из тех мест, где спала с тех пор, когда была маленькой. Чуяла, сколько тварей прячется в темноте, хотя даже названий для них не знала, и мне как раз сейчас пришло в голову, что Крайт тоже из них, пускай у меня и нет для него названия… кроме имени.

– Понимаю, – промычал я, хотя уверенности в этом отнюдь не испытывал.

– Сам посуди: спит целыми днями, даже больше, чем наш Малыш, не ест почти ничего… значит, ночами охотится, а все добытое, должно быть, пожирает на месте, иначе бы нам хоть что-нибудь приносил.

– Бывает, что и приносит, – возразил я.

– Ты про того несчастного кроблика? – С презрением фыркнув, Взморник отвергла заслуги Крайта небрежным взмахом руки. – Мало этого: мне-то он с виду, может, и кажется человеческим существом, а тебе – нет.

С ответом я, захваченный врасплох, не нашелся.

– Да, у него две руки, две ладони, и ходит он прямо. И говорит больше, чем мы с тобой вместе взятые, когда не спит. Если так, отчего ты думаешь, будто он не человек?

Я, разумеется, запротестовал: