Волны и джунгли - Джин Родман Вулф Страница 102

Открыв ларчик, она извлекла на свет вычурный пузырек.

– Это не те, хорошие, что ты подарил, – сообщила мне Вечерня. – Это мне в Хане дали с собой, отправляя сюда.

Стоило ей умолкнуть, комната окуталась облаком густого, пряного аромата.

– Так много не надо, – предостерегла она Джали.

Джали рассмеялась – так мрачно, так торжествующе, что я невольно задумался, не совершил ли серьезной ошибки, спустя не одну неделю тревог и колебаний решившись испытать судьбу.

– А здесь дамская дорожная шляпка, – продолжила Вечерня, открыв второй, гораздо больший ларчик и запустив руку внутрь.

Шляпка оказалась широкополой и плоской, наподобие огромных размеров блюдца или суповой тарелки, туго сплетенной из белой соломки и перевернутой кверху дном.

Тут в дверь постучались. Мехман в ожидании указаний взглянул на меня, и я спросил, ждет ли он гостей.

– Дочку с ее мальчуганом.

– Надевай платье и ступай, – велел я Джали. – Что нужно делать, тебе известно.

Ингума проворно сунула ноги в туфли и натянула платье.

– Лучше бы ночью.

– Вокруг почти все еще спят, – успокоил ее я и повернулся к Вечерне. – Ларчик с румянами и прочим ты ей оставишь?

Вечерня кивнула.

Дочь Мехмана вновь постучала в дверь, и я велел Мехману впустить их, а для Джали добавил:

– Как только войдут, уходи сразу же.

Ингума – ясное дело, не показав настоящих зубов, – одарила скромную женщину с сыном лучезарной улыбкой и, придерживая дорожную шляпку, помчалась по мягкой зеленой траве со всех ног, так, что платье Вечерни вздулось за ее спиной парусом.

Мехман поклонился вошедшим.

– Моя дочь Зихра, раджан. Мой внук Лал.

Одетая проще простого, да еще вымокшая до нитки, его дочь исподлобья взглянула на нас с Вечерней и склонилась едва ли не до земли.

– Мы с рани заглянули к твоему отцу обсудить расширение грядок под лечебные травы, и тут нас застал дождь, – объяснил я.

Малыш Лал раскрыл было рот, но мать шикнула на него, не позволив сыну сказать ни слова.

– Ну а теперь нам пора во дворец, – продолжил я, – но прежде я должен сказать тебе нечто очень и очень важное. Уверен, после того как мы уйдем, твой отец подтвердит все сказанное. Доверять женщине, выпровоженной мной одновременно с вашим приходом, нельзя. Да, ты видела ее со мной и моей женой, но не подумай, будто это значит, что я верю ей, что ей следует повиноваться.

– Она воровка… нет, даже хуже воровки, – к немалому моему удивлению добавила Вечерня.

– Вот именно, – поднимаясь с кресла, подтвердил я. – Эта двурукая паучиха избавляет нас от крыс, но остается паучихой, понимаешь?

– А ты… Решатель, вот кто! – выпалил малыш Лал. – Другие говорят, говорят, говорят, а ты – раз, и решаешь: так, мол, и так!..

– Верно, – согласился я, – только решать все и за всех мне не по силам. К примеру, решать, нужно ли слушаться матушку, должен ты сам… и нести ответственность в случае непослушания – тоже. Скажи, Лал, как ты поступишь, если эта женщина в красном платье постучится к вам в дверь?

– На порог ее не пущу! – непреклонно объявил мальчуган.

– Прекрасно, – подытожил я. – Возможно, со временем из тебя вырастет такой же важный, уважаемый человек, как твой дедушка.

* * *

С тех пор миновало четыре дня. Может статься, Джали уже взялась за дело. Надеюсь, что так… но пока ничего об этом не слышал.

С раной хуже. Вечерня говорит, из-за дождя, но, по-моему, я просто переусердствовал, поднимая ту здоровенную каменную плиту на рыночной площади. Возможно, отсутствие новостей насчет Джали только к лучшему.

Лодыжка в дождь ноет, не переставая.

Пожалуй, затеяв описать томительно медленный путь вверх по великой реке, проделанный со Взморник, Крайтом и Малышом, во всех подробностях, я потрачу еще столько же этой тонкой рисовой бумаги, сколько уже исписал.

Нет, это, знаешь ли, слишком. Бумага здесь дорога, и я уже не раз был близок к тому, чтоб выступить с предложением о постройке собственной мельницы. Катаракты (хоть верхние, хоть нижние) обеспечат напор куда больший, чем наш узенький ручеек на острове Ящерицы… однако, пока сражения продолжаются, ни о каком строительстве не может быть и речи, а как только они завершатся, я уйду.

Куча бумаги… и, сказать правду, я мог бы написать на ней множество интересного. В низовьях, близ Уичотэ, главным препятствием оказалось безветрие. Река там весьма широка, однако надежд на хороший ветер, нередко оправдывающихся в открытом море, обычно не оправдывает даже самая середина ее русла, а стоило нам, начав лавировку, приблизиться к густо поросшему лесом берегу, ветер тут же утихал. По счастью, течение не отличалось быстротой, и вперед мы зачастую двигались благодаря мне и Малышу, усаживавшимся на весла. Выше я писал, как огорчился, услышав от Крайта, что до Пахароку мы дойдем дней за десять. Как выяснилось, огорчался я зря, поскольку не раз, досыта намучившись с веслами, жалел о невозможности завершить плавание сию же минуту. А сколько раз мы останавливались поужинать ввиду того самого места, где бросили якорь накануне вечером!..

Еще где-то здесь же нужно отметить, что нападали на нас всего один раз. Как-то, пока Крайт был в отлучке, а мы со Взморник спали, около полудюжины человек подобрались к шлюпу вплавь. Малыш и пара выстрелов из пулевого ружья обратили их в бегство, причем один оставил нам на память длинный нож, с тех пор верно служивший Взморник оружием и инструментом. По сути, никакого вреда нападение не причинило, но приучило меня становиться на якорь подальше от берегов тамошних рек, как я неуклонно и поступал впредь. В качестве дополнительной предосторожности я также взял за правило, покончив с ужином и погасив огонь в ящике с песком, проходить еще хоть немного и останавливаться на ночь лишь с наступлением полной темноты, когда нас не разглядеть с берега.

Отыскав Пахароку, Крайт навещал его почти каждую ночь и, следовало полагать, там же кормился. В пути он попросил у меня разрешения (и получил его) оставить нас, обнаружив, что шлюпка вот-вот улетит, а взамен не раз заверял меня, что, верный слову, данному, когда вызволил меня из ямы, продолжит служить нам проводником, пока это не связано с риском упустить шлюпку самому.

Особую, постоянную трудность представляла собой провизия. Почти все мясо, закопченное Взморник, стухло – возможно, оттого, что коптилось недосушенным, а может, потому, что отсырело в пути. Кое-чем из съестного – главным образом, пресловутым пудингом, о котором я уже рассказывал, и мешком кукурузной муки – мы разжились в Уичотэ, но через неделю