Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 101

иззубренные в боях клинки. Все они имели вид ветеранов — котты, расшитые вычурными во́ронами, наплечники, выкованные подобно скелетным кистям. Сколько они служили Фабьену, гадала я? Сколько лет были его марионетками? Преклонили ли они колено по своей доброй воле? Или были сродни тем солдатам, что Диор спасла от Никиты? Влачимым против воли на службу Падшему?

— В конце концов, полагала я, Бог рассудит их по справедливости.

— Марин раскрыла ладони, растопырив пальцы. Краткий миг минул над «Дитятей Тени»; воздух будто замер, и каждый солдат ахнул, хватаясь за горло. И тогда Приоресса Верных сжала свои маленькие кулачки, и каждый раб на той палубе извергся.

Жан-Франсуа выгнул бровь. — Извергся?

Селин кивнула, тяжело сглотнув. — Это единственное слово, каким я могу описать то, что мы видели. Хотя, по правде, оно мало воздаёт должное… ужасу этого. Сангвимантия в основе своей — дар управлять собственной кровью: чуять её, перекраивать, владеть ею. Но мастера искусства способны владеть и чужой. И, глядя онемело, я видела, как кровь каждого человека в поле зрения Марин хлынула из всех отверстий их тел — изо ртов, носов, ушей, глаз, — вырванная из самих их жил и взметнувшаяся в просолённый воздух.

— Мы изголодались на «Искательнице», и мой голод к тому часу был близок к муке. Я гадала, сколь же скверно было моей Приорессе; слишком живо помня ту жажду, с какой она едва не уничтожила меня. Теперь у меня был ответ — глаза мои расширились, когда те фонтаны крови брызнули из жил тех несчастных глупцов в саму Марин. Смрад крови, мочи и нутра расписал воздух, багрянец рвался вверх и наружу из людей, жилы лопались, кожа сдиралась, ногти трескались, и остатки их швыряло змеистыми лентами в небо и расплёскивало по палубе у их ног.

— Сотни убиты во мгновение ока.

С кормового замка раздался крик — жестокий господин с мраморной кожей и волосами чёрными, как смоль, оскалил острые клыки, вздымая клинок. Уж точно Железносерд.

— Несите огонь! Спалите её!

Но мы уже неслись, брошенные, как нож, прямо в горло тому Восс. Голод в нас взревел, и ему вторил далёкий пушечный гром, хор душ внутри. Рассекая мои ладони, мы выковали наш клинок, наш цеп, истратив последнюю нашу кровь на их сотворение. Железносерд изготовил свою сталь, и полудюжина матросов вокруг него тоже — суровый капитан и горстка громил, твёрдых, как гробовые гвозди.

Я ощутила тогда руку Вулфрика у себя на плече, направлявшую мою работу мечом, как делал он минувшими ночами, — мой давний мастер был теперь всегда близ моей поверхности. Он ненавидел меня больше всех прочих во мне, но в конце концов не желал мне здесь смерти — его душа окончила бы в аду вместе с моею. И вот вместе мы плясали, как когда-то в Приории Сан-Ива, его искусство, моя рука, наш меч резал воздух, и горла вскрывались, и животы вспарывались настежь.

Железносерд был лишь юнцом, но всё же бился со всею яростью чудовища, защищающего свою вечность. Мы рубили его людей, двигаясь под напев неслышимого гимна, сыгранного на незримых клавишах. Наш кровавый клинок разбился, как стекло, о железо его кожи, но дело было сделано. И, проскользнув мимо его сломленной защиты, мы змеёй взвились ему за спину, пальцы вонзились ему в плечи, а клыки — в горло.

Звали его Маэль. Рождён сыном сапожника в городе Изабо девяносто семь лет назад. Убит внучкой Морганы Восс, дочери Фабьена. Моей дальней родственницей. Маэль не считал себя злом, ни это вторжение — жестокостью. Он считал, что править — их право, право этих детей Вечного Короля. Скорбел ли пахарь по своим коровам, ведя их на рынок? Не набивал ли пастух себе брюхо ягнятиной?

Всё это я узнала за то, что было бы одним ударом сердца, бейся ещё сердце Маэля. Но грудь его была недвижна и безмолвна, когда я пила его последнюю каплю, и тело его распадалось, и душа срывалась с якоря, влекомая вниз — присоединиться к прочим во мне. И, стоя в его пепле, с изуродованным ртом, отдёрнутым от окровавленных клыков, я прошипела единственную истину, на какую могла ещё положиться.

— Этой кровью обретём мы жизнь вечную.

— Véris.

Я открыла наши глаза. И там, на омытых кровью палубах, стояла Марин, окружённая трупами. Сотнями их. Она была залита с головы до ног, всё тело её было расписано багрянцем, кроме тех очей, чёрных и бездонных, как бездны ада. И, глядя на меня через ту бойню — ужасающая и абсолютная, — Марин лишь улыбнулась.

— Теперь мы пробудились, Лиат.

Воздух затрещал, далёкий пушечный гром вздымался на ветру. Глянув по правому борту, мы увидели, что «Искательница Рассвета» сцепилась с «Исчадием», и обе галеры били друг друга в борта. «Натиск» тоже надвигался — крупнейший в флоте Восс, — и мы видели Диор на кормовом замке «Искательницы», как она ревела, покуда её Развязанные готовились к абордажу.

— Мы должны…

Но Марин уже исчезла, вновь раскинувшись роем крыльев — теперь не сотнями, а тысячами мотыльков. Мы последовали за ней, разлетевшись по швам и взвившись над океанской зыбью, оставив позади выпотрошенное Дитя с её багряными палубами.

Пистолетный дым и чёрный игнисов огонь, сверкающая сталь и громовые барабаны, кричащие люди и брызжущая кровь — вот ад, в который мы низверглись. Были заброшены крючья, железные кошки впились в борт «Искательницы», подтягивая «Исчадие» вплоть, чтобы взять на абордаж. Бой кипел исступлённо, щиты раскалывались, клинки щербились, животы вспарывались, головы сносились. Грааль была на корме, Феба стерегла лестницу, что вела на её замок, по локоть в багрянце. Мы видели двух высококровок в свалке — громадного головореза с могучим боевым молотом и проворного стрелка с парой колесцовых пистолетов, — оба Железносерды, и руки их сочились убийством, а глаза — ненавистью.

Бой шёл почти вровень, но «Натиск» уже подходил, и крючья его были готовы. И хотя Вечный Король хотел Диор Лашанс живой, безрассудство, с каким эти морские псы вели натиск, говорило нам, что они и понятия не имели, с кем на деле столкнулись.

Залп картечи разнёс борт «Искательницы», раздирая дерево и плоть. Диор и Рейн нырнули в укрытие, Феба взревела, приняв на себя всю силу заряда. Ведьму плоти нельзя было убить ударом без серебра, но это не значило, что она была неуязвима для вреда, — её левая рука была изодрана до кости, бок ободран до