Друид. Вне времени - Виктор Молотов Страница 2

Норов опустился в кресло свободно, закинув ногу на ногу. Я потянулся к нему чутьём, осторожно. Сердце его читалось мутно, через ту же завесу, что и у лазутчика. Прятаться этот человек умел. Зато здесь, на моей земле, грубой лжи он бы себе не позволил, иначе я уловил бы фальшь, и он, похоже, понимал это не хуже меня.

— Спрашивайте, барон, — заговорил он первым, скрестив пальцы. — Вы привели меня сюда не диковинку показывать. У вас вопросы, у меня время. Раз уж мы оба так старались устроить эту встречу, грех тратить её на околичности.

Что ж, прямо так прямо.

— Записка, — начал я. — «Ты за всё ответишь». К чему она была? Грозить, ничего не назвав и не потребовав, дело пустое.

— Пустое? — он чуть склонил голову. — Напротив, барон. Лист бумаги не стоит ничего и не доказывает ничего. Зато человек, получив такое, весь раскрывается. Один бежит к покровителю, другой нанимает охрану и трясётся, третий лезет в драку. А вы принялись холодно искать. Этим вы немало мне о себе сказали, а я не потратил ничего, кроме чернил.

Я слушал и не перебивал. Каждое его слово ложилось ровно в тот узор, что я сложил внизу, в зале.

— Лукич, Гольцов, — продолжил я. — Их-то за что?

— Эти люди, барон, оказались ещё полезнее, чем моя бумажка с угрозой, — Норов развёл руками, словно извиняясь за неловкость. — Через одного я смотрел, как вы управляетесь с нашим… материалом. Через другого глядел за вашими коридорами. Ни тот, ни другой не ведали, кому служат. Спросите их теперь, кто на них так повлиял. И они опишут вам разных людей, если вовсе вспомнят, но ни один не опишет меня. Так оно и задумано.

— А родник? — голос мой стал жёстче. — Отравлять воду в лечебнице, где лежат больные. К чему это? Этим вы могли убить людей.

— Мог, — согласился он без тени смущения. — Но мне важнее было иное. Я хотел знать, можно ли вообще дотянуться до вашего родника. До той самой воды, которой вы людей и поднимаете на ноги. Вы ответили мне лучше всякого слова, барон. Вычистили его и не дали ни капле уйти. Удался бы замысел моего человека или нет, дело десятое.

Вот теперь сложилось всё. Никакая это не порча и не месть. Меня прощупывали. Вопрос только в том — зачем.

— И вы пришли сами, — медленно проговорил я. — После всего, что было сделано, вы открыто явились в мой дом.

— А что мне грозит? — он улыбнулся почти искренне. — Доказательств против меня нет ни единого. Здесь, при ваших гостях, вы и пальцем меня не тронете, иначе сами всё потеряете. Я рассудил так же, как и вы, барон. Что лучшего места для знакомства не сыскать. Вы хотели разглядеть меня, я вас. Вот мы и сидим друг против друга.

Спокоен, доволен собой, уверен в своей безнаказанности до самого конца. В этой уверенности и крылась его единственная слабость.

— Складно говорите, Севастьян Лаврентьевич, — сказал я наконец. — И верно говорите. На людях я вас не трону. Доносов на меня вы заготовили, поди, на десять лет вперёд.

— Рад, что мы понимаем друг друга.

— Понимаем, — хмыкнул я. — Только вы кое-что упустили. Доносы и доказательства хороши там, в зале. А здесь не зала. Здесь мой кабинет, на моей земле, и за дверью стоит мой человек, который войдёт, лишь когда я позову. Свидетелей нет. А лес мой, Севастьян Лаврентьевич, с радостью отомстит вам за все эти ухищрения. Захоти я — и от вас не сыщут ни косточки, ни пуговицы.

Улыбка с его лица не сошла, но в глазах что-то дрогнуло. Сердце его, до того ровное, застучало чаще. Об этом мне сообщила моя же магия.

— Я не убийца и понапрасну крови не лью, — продолжил я. — Но всякий раз, как надумаете прислать ко мне очередного отравленного гонца или сунуться к моей воде, вспоминайте этот кабинет. И прикидывайте, стоит ли оно того.

Норов помолчал, разглядывая меня по-новому, будто переоценивал лот, который сперва записал в дешёвку.

— А вы и впрямь любопытный экземпляр, барон, — проговорил он. — Понимаете теперь, отчего я приехал лично? Таких, как вы, мы не торопимся ломать. Мы вообще никуда не торопимся. Людей в нашей команде немного, но вы зря нас недооцениваете. Тот, кого вы одолели в лесу, был из наших. Только грубой выучки.

Речь явно шла о Тенелисте.

Пока он говорил, не заметил, как от стула отделилась небольшая веточка — один из фамильяров Ярины. Он осторожно забрался к нему в карман и скрылся там. Теперь Норов уйдет из этого дома вместе с моим шпионом.

— Он топор, а я игла, — продолжил Норов. — Всё наше ремесло в одном: брать чужую жизнь и латать ею свою. Оттого он и старился быстрее, чем чинил себя, и прятал лицо. А вы, барон, чужого не берёте. Вы живое растите, лечите, поднимаете мёртвое. Так не умеет никто из нас. Оттого над топором и над иглой есть рука, что нас держит. И этой руке вы любопытнее всех.

Больше он не обронил о своих ни слова. Поднялся, одёрнул сюртук и снова сделался светским гостем, которому пора к шампанскому.

— Благодарю за беседу и за гостеприимство, — он склонил голову. — Вечер чудесный, барон. И, право, не зря я приехал. Кое-что я тут уже приобрёл.

Он улыбнулся напоследок чему-то своему и вышел, мягко прикрыв за собою дверь.

Я ещё с минуту сидел над оплывающей свечой.

Первым делом меня кольнуло желание подняться и пойти за ним следом. Поглядеть, к кому он подойдёт в зале, что возьмёт, с кем перемолвится у выхода. Я даже привстал, но тут же опустился обратно.

Толку с такой слежки было бы немного. Человек, что годами ходит за чужими спинами и сам остаётся тенью, мою опеку раскусит в один взгляд. Тронуть его на людях я всё равно не мог. Чем бы он там ни разжился на торгах, оно никуда не денется, и книга лотов всё запишет честь по чести. Догоню уликами, не сапогами.

Так я себя и урезонил. Поднялся, задул свечу и вышел в коридор, всё ещё перебирая в уме его слова про топор, иглу и руку наверху.

Закончить эту мысль мне не дали.

Из кабинета я вышел в самую сумятицу.

В дальнем конце залы, у помоста, сгрудились гости. Над их головами плыл сердитый гул, какой бывает перед хорошей ссорой. Норова я нигде не приметил. Видно, ушёл.

Я двинулся к помосту.