Сердце истинного вампира - Северина Мар Страница 63

Все выглядело так, словно кто-то отдыхал в этой оранжерее и ушел чуть ли не минуту тому назад. С балкона, на котором она оказалась, вниз вела винтовая лестница, отлитая из кружевного чугуна. Спустившись, Катаржина не отказала себе в удовольствии мгновение постоять, вдыхая влажный и душный запах растений и земли. Раньше она бы ни за что не стала заниматься подобными глупостями, но после того, как едва не умерла, захлебнувшись в грязных сточных водах, а до этого страдала и мучилась несколько недель подряд, неожиданно захотелось ценить каждый прожитый миг и получать от него удовольствие.

Из оранжереи в дом вели стеклянные двери. Пройдя через них, Катаржина оказалась в просторной комнате, отделанной мраморной плиткой. Стены и потолок, как и в оранжерее, были стеклянными, вокруг стояли зеленые растения в кадках. Казалось, это помещение продолжает оранжерею. По центру находился огромный бассейн с прозрачной голубой водой, рядом с которым булькала чаша с гидромассажной ванной. То тут, то там стояли шезлонги с мягкими подушками и диваны, так и манившие сесть и утонуть в них.

Воздух пах смесью хлорки и крови. Вдохнув его, Катаржина почувствовала, как волосы на затылке медленно встали дыбом, и замерла: она ощутила на себе чей-то взгляд.

Глава 27

Домак сидел в углу, между горшков с разросшимися фикусами. Его грудь и шею покрывали рваные раны, по животу стекала запекшаяся кровь. Зеленые глаза горели в темноте, бросая зеленоватые блики.

Катаржина покосилась на розоватую воду в бассейне. Для переноса требовалась жидкость. Получается, ее выбросило в ванну на втором этаже, а Домака – в бассейн на первом.

– А я неплохо над тобой поработала, – заметила Катаржина, присев на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. – Еще немного, и ты был бы мертв. Видишь, как выходит, когда не пичкаешь меня сывороткой?

– За… закончите начатое? – хрипло спросил Домак. Заговорив, он потревожил рану на горле, и по шее потекла новая струя крови.

– Не раньше чем узнаю, кто за всем стоит, – ответила Катаржина, оглядываясь.

Времени было мало. Кто знает, когда их прервут? Она искала что-нибудь, что можно было использовать для пыток, вряд ли Домак сам добровольно выдаст ей все тайны.

– Я вам все расскажу… но при одном условии, – вдруг прохрипел Домак.

– Условия еще будет ставить? – недовольно протянула Катаржина.

– Вы найдете моих жену и детей и спасете их.

Катаржина замерла. Такого поворота она не ожидала.

– Бьянку и детей похитили?

– Бланку, – поправил Домак и тяжело закашлялся, сплевывая кровь. Как бы не помер еще, не успев ей все рассказать.

Катаржина заметила на одном из шезлонгов стопку белоснежных полотенец. Взяв их, она вернулась к Домаку. Тот вздрогнул и попытался отстраниться, вжавшись спиной в стену. Катаржина зажала полотенцем раны на шее и на груди. Главное сейчас – остановить кровь, остальное доделает регенерация.

Оказавшись к нему так близко, она теперь видела, как он похудел, как посерела и истончилась его кожа, а взгляд стал мертвым и пустым. Перед ней был совершенно отчаявшийся и потерявший всякую надежду человек.

– Ну, рассказывай, что там случилось с твоей Бланкой.

Домак рассказал ей, что еще в Хортске ему пришло письмо. В конверте была одна лишь фотокарточка с Бланкой и детьми – семилетней Юстиной и пятилетним Вацлавом. Они находились в помещении со сложенными из камней стенами, никаких других деталей на фотокарточке не было, только бледная, перепуганная Бланка, прижимавшая к себе детей.

Само письмо было написано ее же почерком и покрыто каплями слез. Если сперва Домак и подозревал, что это не больше чем мистификация, то почуяв запах ее кожи, шедший от бумаги, сразу понял, что все по-настоящему. Бланку с детьми похитили и держат в плену.

В письме сообщалось, что он будет получать задания, которые должен выполнять, если хочет, чтобы его семье сохранили жизнь.

– Я и правда начал получать записки, – сказал Домак, глядя перед собой застывшим, стеклянным взглядом. – В первой было сказано, что я должен отвести вас к Розе, жене мэра Хортска. Я ломал голову, как мне это устроить, и обрадовался, что вы сами решили к ней пойти. В других записках писали о Якове, и когда мы шли брать его в свинарнике, я уже знал, кто он такой. Были даже даны указания, как его лучше схватить и обезвредить, но они не понадобились – он сам как-то быстро и просто нам сдался. Последнюю записку я получил, когда мы сели на поезд. И… в ней было написано, что я должен подстроить все так, чтобы Роза вас убила.

– Роза? – переспросила Катаржина. – Но ведь из саркофага выбрался Яков.

– Я подумал, что без разницы, какой именно из вампиров вас убьет, но Роза… она бы наверняка стала вас мучить. А Яков… Я надеялся, что он более милосердно вас убьет.

– Какая забота, – пробормотала Катаржина.

– А в итоге он помог вам сбежать. Жаль, что это стоило жизни двоим моим людям…

– Мне тоже жаль. Хотя вообще-то они тоже хотели меня убить, так что и поделом! – заметила Катаржина. – Так ты, выходит, вообще не знаешь, чьи приказы выполнял?

– Нет. Но от записок и от письма с фотокарточкой пахло мертвечиной. Запах пусть и слабый, но был. Я подозреваю, что здесь замешаны вампиры.

– Почему ты сразу мне все не рассказал?!

– Как бы я мог вам сказать? – прошептал Домак. – Вы столько раз угрожали отправить и меня, и Бланку с детьми на каторгу! Я был уверен, что вам нет до нас дела, да вы и сами знаете… какой вы человек…

Катаржина замерла, пустив взгляд. Все верно: человеком она была жестоким и гнилым – по крайней мере, раньше. С чего Домаку думать иначе?

Мариан Домак был героем войны с Арлиссом, человеком неизменно честным, порядочным и благородным. Он не был рожден волком, а стал им, когда получил в бою смертельную рану, и обращение оказалось единственным шансом его спасти. Несмотря на это, он сумел своими поступками, смелостью и верностью заслужить уважение и авторитет в волчьем клане. Все оборотни-волки, служившие в Ведомстве порядка и охране Главы, безоговорочно его уважали. Он очень ценил все, чего достиг, ведь изначально был мальчишкой из бедной семьи, и его шансы на успех были крайне малы. Он так цеплялся за благополучие – свое и своей семьи – и