Сказания о ёкаях - Анастасия Гор Страница 60

– Верни Фусу, – пробормотал он перед тем, как окончательно заснуть. – Найди её и забери.

– Что?

Кёко растерянно наклонилась к его лицу так, что его дыхание – мускус, пряности и молоко – стало её дыханием.

– Верни Фусу… Мой короб…

– Ты хочешь сказать, что в коробе… – Кёко осеклась, не сумев закончить.

«В коробе живет душа?»

– Из костей, – разобрала Кёко его полусонный шёпот. – В каркасе и стенках… Она сделала короб из её костей, из костей… – «Она?» – Верни мне Фусу. Он не может владеть ей.

Всё это время короб Странника был вовсе не из дерева, а исполнял желания он, потому что и вправду слышал их.

Кёко похолодела, медленно разжала пальцы на его ушах и просидела так минут десять, пока не пришла в себя. Убедившись, что Странник больше не ёрзает и крепко спит, не мучается галлюцинациями почти такими же, какие вызывает порошок из ипомеи, Кёко пересела к очагу и уставилась невидящим взором в потрескивающий огонь. Голова едва не раскалывалась, и, чтобы унять боль и скоротать время до возвращения Мио, Кёко съела немного супа, который ей не с кем было разделить. Так прошёл первый час из трёх, отмеренных Мио, потом второй, а за ним и третий… Кёко опустошила почти весь котелок – «Вот же… Снова перестаралась с солью!» – и выпила литр ароматного травяного чая. Странник спал и вёл себя прилежно, Аояги сидела рядом с Кёко и легонько касалась её плечом.

Когда пошёл пятый час и наступила полночь, головная боль у Кёко наконец-то стихла, а терпение лопнуло.

– Аояги, присмотри за учителем, пока меня не будет… Аояги?

Глаза тёмные и непроницаемые, как кора древа, и волосы по бокам от круглого лица – коричневые, жёсткие, разметавшиеся по плечам и лопаткам, как ветви. Розовое кимоно – Кёко до сих пор удивлялась, как Аояги умудряется передвигаться в нём с такой лёгкостью и оставаться воздушной, учитывая количество его слоёв, – издало малозаметный шорох, когда собственный сикигами Кёко вдруг беспричинно схватил её за руку.

– Аояги, присмотри за ним, – повторила она с нажимом в голосе и попыталась высвободиться из её хватки, но Аояги не отпустила. По-прежнему сидела на полу и взирала на неё снизу вверх с абсолютно бесцветным выражением лица, отчего Кёко сделалось не по себе. Сикигами да свою хозяйку не слушается? Где же это видано?! Что с ней только происходит в последнее время? – Аояги! Слушайся меня!

И лишь когда Кёко дёрнула руку, наверное, в пятый раз и буквально стряхнула с себя её пальцы, Аояги отступила и, кажется, даже понурилась виновато. Кёко же выдохнула с плохо скрываемым облегчением, надела своё жёлтое кимоно с золочёным оби, уже сухое, и, мысленно пообещав Страннику вернуться с его коробом и Мио как можно скорее, покинула хондзин.

VIII

Чего только не доводилось Кёко делать с тех пор, как она стала ученицей великого Странника: и мужскими деревянными стержнями на площади торговала, и с кошкой дралась, как со львом, и попала в услужение великой киотской куртизанки, прожив почти неделю в борделе… Не было в её списке только «Искать затемно преступника в зимнем лесу на пару с детской игрушкой», но сегодня прибавилось и это. Ах, до чего же разносторонним оммёдзи станет однажды Кёко!

Если, конечно, выживет.

Может, воспаление лёгких ей страшно и не было, но холод от этого более сносным и приятным не становился. Ветер остервенело щипал её за щёки, будто ему не нравилось, что те слишком бледные, всё пытался сделать их румянее, и даже офуда, которыми Кёко обклеивалась – «Внутренний очаг» и «Сохранение», – в такую погоду толком не помогали. Оттого, что Кёко тревожно кусала губы, когда размышляла об исчезновении Мио, те быстро покрылись сухой болезненной коркой. Из носа текло ручьём, сколько бы Кёко в шарф ни укутывалась. По крайней мере, ноги были в тепле: затея Странника купить хорошие цурумаки вовсе не оказалась бессмысленной. По-настоящему снежные зимы в Идзанами выдавались редко, но всё же случались, а эта оказалась как раз из таких. В сапожках из тонкой кроличьей кожи, обитых снаружи кроличьим же мехом, а изнутри – льняной тканью, по сугробам было легко перебираться. Кёко даже не проваливалась, когда с одной кучи снега на другую перескакивала, светя перед собой приклеенным к ладони талисманом.

«Зажгись. Пылай. Путь освещай», – повторяла заклинание Кёко, меняя заткнутые за пояс талисманы каждые десять минут, когда использованный офуда сгорал и разлетался пеплом. Благодаря им от её рук исходил искристый жёлтый свет, как от пламени свечи, и если Кёко поднимала ладонь повыше, то создавалось ощущение, что ночь закончилась и снова наступило утро.

Без этого в лесу темно было, хоть выколи Кёко себе последний зрячий глаз. Сидящий у неё на плече цукумогами задавал направление треснувшим крылом и тоже как мог подсвечивал дорогу, отражая звёздное сияние. Крутился, когда надо было повернуть направо или налево, и тогда Кёко послушно поворачивала за ним, огибала закованные в лёд деревья, стараясь не спотыкаться об их вздымающиеся изогнутые корни, и мысленно считала примерное количество шагов, чтобы понимать, как далеко они уже ушли от хондзина.

На четырёхтысячном шаге Кёко поняла, что продвинулась значительно дальше, чем ожидала.

– Думаешь, Мио в беде? – спросила Кёко у цукумогами так, будто он мог ответить, и подожгла очередной бумажный талисман, на лицевой стороне которого пересекались иероглифы «Пламя» и «Озарение», образуя сигил, действительно напоминающий квадратный андон. – Она обычно шустрая и точная, какой подобает быть хорошей портнихе. Сказала мне ждать три часа, но прошло уже пять… И ещё час мы с тобой идём. Как же далеко убежал воришка? Может, ей попросту не удаётся его нагнать? Хм…

Кёко не сдержалась и оглянулась, хотя пообещала себе этого не делать. Конечно, никаких огней хондзина или города позади не ждало – оттуда на неё воззрился только дремучий, звенящий от мороза лес. Он обступал её со всех сторон, как разбойничая шайка, – ещё немного, и загонит в угол. Где-то вдалеке, со стороны гор, протяжно выли хондосские волки, которых, как читала Кёко в газетах, прозвали «людоедами» и которых уже двести лет не удавалось истребить, настолько могучими те были. Молясь всем известным богам, чтобы о ней тоже в следующем выпуске газет не написали, Кёко продолжила идти, безжалостно задушив желание повернуть назад.

– Сколько ещё? – спросила Кёко, покосившись на цукумогами. Даже его витражные крылья с узором, складывающимся в человеческое лицо, запотевали и зябко дрожали. Он зазвенел монотонно, ровно