Сказания о ёкаях - Анастасия Гор Страница 56

Потому что нечасто ей грозила смерть.

Бронзовые бубенцы на зачарованном поясе, сложенном на дзаису, неистово тревогу били. Кёко вздрогнула, кое-как запахнула юкату, толком не успев завязать, и выскочила из-за ширмы.

– Странник?

Футон лежал именно там, где Кёко его оставила, но Странника на нём не было. Были только мятые простыни, сброшенные и высохшие, семь чёрных хвостов, скользящих по полам атласными лентами, и громадная лисья тень, которая растеклась у Кёко из-за спины и проглотила её собственную. Кёко была готова поклясться, что та проникла в неё через рот, глаза, слилась с дыханием, переворошив всё нутро. Потому что иначе не объяснить, отчего ей вдруг сделалось так трудно видеть и даже дышать. Всё вокруг сковала тьма. Язык перестал слушаться, в носу защипало от смеси запахов: талый снег, животный мускус, горечь лесных трав, купленных на рынке, и удушливое облако жара, который снова хлынул в комнату, будто в печь подбросили новые дрова. Кёко поворачивалась предельно медленно на их источник, держа в голове и понимая где-то на уровне инстинктов: перед диким зверем не стоит делать резких движений.

Один из хвостов одобрительно погладил её по щеке, и напрягшиеся пальцы почти уцепились за угольно-чёрный мех. Прежде отблески истинной природы, они явили плоть.

«Настоящие!»

И Дикий лис перед ней тоже был настоящим, но, благо, не такой, какую он отбрасывал тень. Та принадлежала душе, что томилась в людском обличье вот уже четыреста лет, но стоял перед Кёко всё же юноша, не зверь. Только семь пушистых, проворных хвостов выглядывали из-за спины. Подчинялись они хозяйской воле или же жили своей собственной жизнью, сказать было сложно, но интерес к Кёко проявляли остервенелый: то ложились на плечи, то гладили бока, то обвивались вокруг шеи и щекотали вырез над ключицей.

Один из хвостов в очередной раз её коснулся, изогнулся, будто бы играл, и очертил её подбородок по линии сжатых губ. Кёко покорно подняла голову и посмотрела в лицо Страннику, который Странником больше-то и не был. Ни одна чёрточка его не переменилась, но переменился весь он сам, до неузнаваемости. Кудри такие же чёрные, как мех на его хвостах, развевались так, как не должны развеваться волосы от простого сквозняка. Плоская, исчерченная тёмным кумадори грудь высоко вздымалась и опускалась глубоко, но не было слышно при этом ни единого звука – ни вдоха, ни выдоха. И зрачков у него тоже не было, совсем-совсем никаких – сплошь нефритовый лес без конца и края, зелень до самой границы радужки. Кёко подумалось, что если смотреть в такие глаза слишком долго, то можно и заблудиться, а то и без вести пропасть.

– Странник… Ивару. Иварасамбе!

Лишь когда Кёко позвала в третий раз – позвала правильно и именно того, кто сейчас перед ней стоял, – кончики острых ушей дёрнулись, голова приподнялась в ответ. Кёко осмелилась осторожно поднять руки. Она не знала, что именно делать собирается – взять за плечи и попробовать отвести в постель, схватить с ирори кипящий чайник и использовать как оружие или, может быть, просто завязать юкату покрепче, которая уже снова распахнулась и открыла белоснежный дзюбан? – но решать и не пришлось. Странник сразу перехватил её запястья, дёрнул на себя так сильно, что Кёко приготовилась к худшему, как Мио и предупреждала. Ахнула, неуклюже качнулась вперёд и обомлела, потому что касание хоть и грубое, хоть и жадное, почти сокрушительное, обернулось тесными объятиями.

Дикий зверь просил о ласке.

Странник вжался в раскрытую ладошку Кёко носом, вторую же прижал к другой своей щеке, заставляя обхватить его лицо, лелеять. Кёко так испугалась, что безропотно послушалась: дала своим рукам свободу, большим пальцем мягко нарисовала несколько невидимых кругов поверх следов кумадори; изучила, где у Странника они заканчиваются и начинаются, где пролегает скула, где она переходит в челюсть и где заканчивается внешний уголок брови. Сомкнув веки, чтобы по ним она тоже могла пройтись, он тёрся о её руки не как лис, а как котёнок. Длинные ресницы щекотали, сухие губы бегло скользили по шероховатостям розовых шрамов на пальцах, широкие когтистые руки крепко держали её и не пускали. Кёко и не сопротивлялась, молча смотрела, что он с ней творит и что позволяет делать с ним. Хвосты безвольно упали на пол, поджались и задрожали от удовольствия. Кёко тоже почти дрожала. Возможно, она заразилась его лихорадкой и теперь просто бредила вместе с ним, видела то, чего не было и чего до неё ещё никто не видел. Страх забылся.

Но вскоре снова о себе напомнил.

Странник – нет, Иварасамбе – вдруг ни с того ни с сего рухнул на колени. Раздался стук – с таким деревянная кукла падает в театре бунраку. Иварасамбе ссутулился весь, сгорбил спину и съёжился, а затем, когда Кёко, бормоча одно и то же – «Ивару! Ивару!», – опустилась следом, склонился и уткнулся ей в бедра лицом.

Кёко вдохнула, а выдохнуть забыла. Застыла так, держа руки на весу, слушая его урчание и то, как её собственное сердце молотом в ушах стучит. Робко накрыла ладонью взъерошенный затылок…

И взвизгнула от боли.

Мио не соврала. Он правда сделал это.

Он её укусил.

– Ивару!

Белоснежный дзюбан задрался и пропитался кровью под вышитой каймой. Та закапала Иварасамбе на хакама, съехавшие на косточки таза. Чёрные кудри упали на лоб, раздался звонкий лающий смех, будто то, как Кёко повизгивает и шипит, извивается, казалось ему смешным.

– Прости меня, прости! – тут же запричитал он с щемящим драматичным ужасом, с надрывом – ещё бы немного и даже искренним. Хотя голос принадлежал Страннику, Кёко в нём его не слышала – только рычание и гулкий вой, хрипоту, с которой по горлу скребётся имя, когда оно что-то да значит для тебя: – Кёко. Моя Кёко. Моя единственная ученица, моя госпожа. Посмотри, как плохо это выглядит… Прости, прости… Я всё исправлю. – И снова смех, а затем – прохлада.

Иварасамбе слизал причинённую боль вместе с дорожкой крови, снова уткнувшись носом ей в бедро под краем дзюбана, а затем принялся точно так же стирать губами все следы своей несдержанности, зализывать рану, как это делает со зверем зверь. Ноги Кёко покрылись мурашками, трясущиеся пальцы с поломанными после Киото ногтями сжались в кулаки. Она замахнулась, но… ударить так и не смогла. Запричитала вместо этого сбивчиво и невнятно, пытаясь оттолкнуть Ивару от себя за плечи:

– Нет-нет, не надо! Я сама перевяжу, всё хорошо…

Он бы с головой залез к