Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин Страница 43

Я взял чистый лист и стал набрасывать.

Можно попробовать отпечатки. Он работал в перчатках, но перчатки не спасают от всего, и человек, не будучи криминалистом, не знает этого наверняка. В семьдесят третьем году каждый американец читал в газетах про отпечатки пальцев, но мало кто представлял, какие поверхности их держат, а какие нет.

Стекло держит хорошо. Аптечный пузырек коричневого стекла с притертой пробкой держит отлично.

А теперь пусть он услышит, что отпечаток с этого пузырька снят. Не смазанный, а годный. Что для сличения мне нужны образцы пальцев всех обитателей дома, которые я сниму завтра утром, когда рассветет, потому что при свечах порошок ложится дурно.

Одна ночь. Ровно одна ночь между известием и процедурой. Что сделает человек, который держал этот пузырек в руках?

Он придет за ним. Не для того, чтобы стереть, стереть можно и позже, если бы дело было только в отпечатке. Он придет забрать его или подменить, потому что пузырек единственная вещь в доме, где яд и его рука сошлись вместе.

Все остальное он положил туда, куда хотел. А пузырек он трогал по-настоящему.

Я записал план по пунктам.

Сначала объявить за ужином при всех, что содержимое лекарства проверено, обнаружен посторонний алкалоид, на пузырьке снят пригодный отпечаток пальца.

Затем сказать, что пузырек и прочие улики я запираю до утра в кабинете покойного, в комнате с выбитым замком, куда, следовательно, может войти кто угодно.

Третье, демонстративно, при свидетелях, положить пузырек в металлическую шкатулку и убрать в ящик письменного стола.

При этом пузырек в шкатулку не класть. Настоящий держать при себе.

Пятое. Ночью быть в кабинете. Не за дверью, не в коридоре, а внутри, в темноте, за высокой спинкой кресла у камина, откуда видно стол.

Я перечитал написанное и добавил шестой пункт.

Свидетель. Один. Тот, кому можно доверять и кого убийца точно не подозревает.

Я подумал и написал Финниган.

Однорукий сторож, который сорок лет живет на этом острове, у которого нет никакого интереса в наследстве Банкеров, который сам обнаружил перерезанный кабель и который ничего не боится, потому что боится только того, кто отрывает руки.

Свечи в комнате догорали. За окном серая муть переходила в темноту, это мой второй вечер на острове.

Я сложил листы, спрятал во внутренний карман и пошел вниз, к ужину, придумывая по дороге, как произнести все это так, чтобы прозвучало буднично.

Приманка работает только тогда, когда выглядит не приманкой, а неосторожностью.

Ужин подали в семь, при свечах, на этот раз я сел не с краю, а посередине, так, чтобы видеть всех разом.

Ели молча. Марта разносила рыбу под белым соусом и крестилась над каждым блюдом.

Томас Банкер начал с вина и к рыбе уже разговаривал сам с собой вполголоса. Эвелин ковыряла вилкой, не поднимая глаз.

Доктор Кэмпбелл сидел прямо, ел мало и смотрел в свою тарелку так, будто читал в ней приговор, впрочем, у человека, к которому вели все улики в доме, для этого имелись основания.

Миссис Данверс стояла у буфета, сложив руки и не садилась, сколько ее ни звали.

Я дождался, пока унесут рыбу.

— Я должен кое-что сообщить, — сказал я.

Все головы повернулись ко мне.

— Артур Банкер умер не от разрыва сердца и не от испуга. Он был отравлен. — Я говорил ровно, словно читал протокол. — Яд аконитин, алкалоид из корня борца. Пятнадцать капель его настойки убивают взрослого человека за два-три часа, причем сознание сохраняется до конца.

Вилка Томаса звякнула о тарелку.

— Аконит, — глухо повторил доктор Кэмпбелл.

— Совершенно верно. — Я посмотрел на него. — Сегодня я исследовал пузырек с настойкой дигиталиса, который покойный принимал ежевечерне двенадцать лет. В настойку добавлен аконитин. Кто-то залил яд прямо в лекарство и поставил пузырек обратно в тумбочку.

Тишина стала плотной.

— Это, — сказал я, — снимает главный вопрос дела. Комната была заперта изнутри, потому что мистер Банкер запер ее сам, он запирался каждую ночь. Ставни завинтил тоже сам. Никакого призрака, тайного хода или проникновения. Убийце вообще не требовалось входить в кабинет ночью. Ему достаточно было днем, на полминуты, остаться наедине с тумбочкой у дивана.

Миссис Данверс перекрестилась у буфета, коротко и беззвучно.

— И еще. — Я взял паузу ровно на два удара сердца. — На пузырьке остался отпечаток пальца. Не смазанный, а пригодный для сличения. Стекло хорошо держит след, а тот, кто работал, видимо, не все время был в перчатках.

Я оглядел стол.

Томас смотрел на меня во все глаза. Эвелин чуть подалась вперед. Кэмпбелл поднял голову медленно, как поднимает человек, которому только что стало нечем дышать.

— Завтра с рассветом, — продолжал я, — я сниму отпечатки у всех, кто находится в доме. Всех шестерых, включая прислугу. Порошок и дактилоскопическая карта у меня в наборе. При свечах эту работу делать бессмысленно, порошок ложится дурно, нужен дневной свет. Так что процедура состоится утром, после завтрака.

— А до утра? — спросила Эвелин.

— А до утра все улики будут заперты. — Я достал из-под стола плоскую металлическую шкатулку, обычную жестянку из-под чая, которую днем выпросил у Марты, поставил на скатерть и открыл. Внутри лежали аптечный пузырек коричневого стекла с притертой пробкой, трубка покойного, завернутая в бумагу и холщовый мешочек с корнями.

Я дал всем посмотреть, потом закрыл крышку.

— Опечатаю и уберу в кабинет мистера Банкера, в ящик письменного стола. Комната наверху, дверь, к сожалению, выломана и не запирается, но лестница одна, а сплю я чутко. — Я поднялся со шкатулкой в руках. — Прошу никого на второй этаж до утра не подниматься. Это не просьба хозяина дома, это распоряжение федерального агента, его нарушение я буду рассматривать соответственно.

— Кажется, я понимаю, к чему все идет, — тихо сказал доктор Кэмпбелл.

— К чему же, доктор?

— К тому, что вы завтра снимете отпечатки и они окажутся моими. — Он усмехнулся, хотя усмешка вышла страшноватая. — Потому что я держал этот пузырек в руках десятки раз, агент Митчелл. Я его подписывал. Отмерял из него капли. Я его приносил из аптеки в Нью-Бедфорде в декабре. Мои отпечатки на нем должны быть по всей поверхности, это ничего не доказывает, кроме того, что я двенадцать лет лечил этого человека.

Он был прав и говорил именно то, что сказал бы невиновный человек.

— Значит, посмотрим, чьи отпечатки найдутся там еще, — сказал я и вышел из столовой со шкатулкой под мышкой.

Наверху я проделал все, что полагается делать человеку, уверенному в надежности своего тайника.

Опечатал шкатулку полоской бумаги с подписью