Полярное нигде. Таверна воспоминаний - Владимир Евгеньевич Лазовик Страница 34

А там, снаружи, – она махнула рукой в сторону двери, – там люди предают, лгут, ненавидят! Просто так! Без всякой цели! И когда я столкнулась с этим впервые, я чуть не умерла! Потому что ты никогда не давал мне попробовать вкус настоящего, грязного, человеческого горя! Ты кормил меня дистиллированными, рафинированными эмоциями, как больного – протертым супчиком!

Сайлас стоял как громом пораженный. Он хотел что-то сказать, возразить, но не мог. Потому что в ее словах, искаженных болью и обидой, была доля ужасающей правды.

– И знаешь что? – Она опять посмотрела на Нову, но уже без злости, а с какой-то странной, вымученной благодарностью. – Спасибо. Спасибо, что хоть предал меня нормально. По-человечески. По-настоящему. Нашел другую. Просто потому, что тебе стало одиноко. Это… это самый живой и самый понятный твой поступок за всю мою жизнь.

Она тяжело дышала. Весь монолог был пронизан болью непонятого ребенка, который так отчаянно хотел, чтобы его идеальный отец оказался просто человеком.

Арт, все это время молча наблюдавший за сценой, поднялся и осторожно положил руку на плечо Лиры.

– Лира, тише, – сказал он мягко, но твердо.

Она вздрогнула, словно очнувшись, и обернулась к нему. Ее гнев иссяк, оставив лишь опустошение. Лира уткнулась Арту в плечо, и ее спина затряслась в беззвучных рыданиях.

Сайлас смотрел на них – на свою дочь, нашедшую утешение в объятиях чужого мужчины, и на испуганную Нову. Последняя тщетно пыталась понять причину этой страшной бури, которую вызвало одно ее простое, искреннее слово.

Арт помог Лире надеть меховую накидку. Его движения были спокойными, как у человека, привыкшего улаживать чужие беды. Лира, безвольная и поникшая, позволила укутать себя. Она больше не смотрела на отца. Ее взгляд был устремлен на дверь, за которой ждал другой, понятный мир.

– Прощай, папа, – тихо сказала она, не оборачиваясь.

– Мастер Сайлас, – Арт вежливо, но отстраненно кивнул. Они вышли. Впустили в комнату порыв ледяного ветра, который заставил пламя в очаге испуганно затрепетать, и с глухим стуком закрылась дверь, отсекая их от тепла и прошлого.

Повисла тишина. Но это была не та уютная, полная мыслей тишина, что была еще полчаса назад. Эта тишина звенела. Она была тяжелой, как надгробный камень, и холодной, как взгляд ушедшей дочери. Она была наполнена эхом обвинений, горечью разочарования и оглушительным звуком разбитого вдребезги сердца. Сайлас не двигался. Он стоял посреди зала, огромный и окаменевший, и смотрел перед собой. Казалось, он еще видел спину дочери, уходящей от него во второй раз. И если первый ее уход был бунтом ребенка, то этот – приговором взрослого.

Слова Лиры крутились в его голове, как острые осколки: «стерильность», «рафинированный», «предал по-настоящему». Он всю жизнь считал, что поступает правильно. Что оберегает ее, дает ей лучшее – светлые чувства, мудрые истории, защищенный мир. Он строил для нее крепость, а оказалось, что вырастил в тюрьме. И она сбежала не от него, а от его идеальности. А потом вернулась, чтобы убедиться, что он наконец-то стал несовершенным. Что он способен на эгоистичное желание – не быть одному. И это, как ни страшно было признавать, принесло ей облегчение.

Он медленно повернулся. Его взгляд упал на Нову. Она замерла у стойки, сжавшись, втянув голову в плечи, и была похожа на нашкодившего котенка, который ждет неминуемого наказания. На ее лице застыла смесь страха, вины и абсолютного непонимания. Она видела, что ее слово стало той спичкой, что подожгла этот дом, но не понимала, почему поленья были так сухи.

На мгновение в душе Сайласа шевельнулась тень раздражения. Если бы не она, если бы не это злополучное слово… Но он тут же оборвал эту мысль.

Откуда ей было знать?

Он, проживший с Лирой десятилетия, не знал. Не видел. Не чувствовал ее боли. Он был так поглощен своей ролью мудрого Хранителя, что разучился быть просто отцом – несовершенным, иногда злым, иногда слабым. Как он мог требовать проницательности от Новы?

Тяжесть на сердце стала невыносимой. Он медленно подошел к стене, к тому месту, где осталась вмятина после стычки с Реном и его напарником, пришедшими мстить. Сайлас провел по щербатому дереву огромными пальцами. Он защитил стены этого дома. Но не смог защитить душу собственной дочери.

Он повернулся к Нове. Та вздрогнула, когда их взгляды встретились, и приготовилась к худшему. Сайлас тяжело вздохнул, и этот вздох, казалось, унес с собой остатки его сил.

– Это не твоя вина, Нова, – сказал он, и его голос был хриплым и бесконечно усталым. – Откуда тебе было знать?

Он обвел взглядом опустевший зал, перевернутые стулья для неловкого семейного ужина.

– Я… я и сам не знал.

Он не стал больше ничего говорить. Слова были бессильны. Он просто подошел к столу, на котором все еще стояла нетронутая чашка, взял ее и выплеснул чай в ведро для золы у камина. Затем посмотрел на Нову.

– Помоги мне прибраться в кухне, – сказал он тихо.

И в этой простой, будничной фразе было все: и прощение, и принятие, и безмолвное признание того, что теперь они остались одни. Вдвоем. Посреди руин его отцовских надежд. И им нужно было жить дальше.

После того как последняя тарелка была вымыта и поставлена на полку, Сайлас, не глядя на Нову, сказал:

– Мне нужно побыть одному.

Его голос был ровным, лишенным эмоций, и от этого казался еще более тяжелым. Нова поняла. Она кивнула и ушла к себе в комнату, оставив его наедине с тишиной и разбитыми мечтами.

Сайлас не сел в свое любимое кресло у огня. Оно теперь казалось чужим, оскверненным. Он подошел к стойке и опустился на высокий табурет, на котором обычно сидели его гости. Сайлас хотел посмотреть на свой дом с другой стороны. Глазами путника, а не хозяина.

Его взгляд остановился на полярном поисковичке.

Медная поверхность прибора тускло поблескивала в свете огня. Ледяная стрелка склонялась к отметке «покой». Сайлас смотрел на шкалу, но представлял, как два путника медленно, но неумолимо удаляются от «Нигде». Они становились все меньше, терялись в белом саване зимы. Вскоре они поднимутся на ледокол и направятся к большому миру, к новой, чужой для него жизни.

И он прощался. Отпускал маленькую девочку с растрепанными волосами, которая пряталась за его спиной от полярных волков. Отпускал упрямого подростка, который спорил с ним до хрипоты о книгах и звездах. Отпускал молодую женщину, которую так и не смог понять.

В голове прокручивались ее слова. «Стерильность». «Рафинированный». «Предал по-настоящему». Он пытался найти в них злость, неблагодарность, но находил лишь боль.