Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин Страница 31

Я знал этот кусок Фэрфакса лучше, чем кто угодно, кто приехал сюда впервые. Несколько месяцев я ездил тут ежедневно и в темноте, и в туман.

Знал, что за поворотом на Брайтон-роуд шоссе делает длинную слепую дугу, за которой сразу отходит вправо старая просека. Узкая, заросшая, в темноте ее не видно, если не знать.

Я прошел дугу на прежней скорости и погасил фары на самой ее середине, где меня не видно ни спереди, ни сзади. Сбросил ход и по памяти, на одних габаритах, свернул на просеку.

Гравий зашуршал под колесами. Я проехал ярдов сорок, до кустов, развернул «Плимут» носом к шоссе, заглушил мотор и опустил стекло.

Стало тихо. Только капало с веток да далеко на шоссе гудели машины.

Через двенадцать секунд, я считал, на дуге показались фары. Зеленый «Гэлакси» шел на прежней скорости, потом заметно прибавил.

Потеряв меня из виду, водитель торопился восстановить контакт. Он пролетел мимо просеки, не сбавляя скорость, и ушел дальше, к повороту на мою дорогу.

Я выждал немного, завел мотор, не включая света, выкатился на шоссе и пошел следом.

Теперь мы поменялись местами.

Он ехал впереди, ярдах в двухстах, и я видел его габариты в темноте. У поворота на мою гравийную дорогу он притормозил.

Слишком заметно, некрасиво, выдав себя с головой. Постоял секунду, будто раздумывая, потом дал газу и поехал дальше, мимо, понял, что упустил меня, и решил не соваться в тупик.

Я шел за ним без света, держась подальше, ловя дорогу по светлой полосе обочины. Мокрый асфальт помогал, его задние огни отражались в пленке воды, и я видел их даже на большой дистанции.

Мили полторы он ехал прямо. Потом, у съезда на старую окружную дорогу, включил левый поворот.

Затем он остановился на обочине, погасил фары и просто стал. Не поехал дальше и не свернул.

Стоял в темноте, у съезда, с работающим на холостых мотором, и, надо думать, смотрел в зеркало. На пустое шоссе, где никого не было, потому что я, отпустив его, прижался к обочине за полмили позади, тоже без огней.

Мы стояли так, две темные машины на мокрой пустой дороге в четырех милях от моего дома, и каждый ждал, кто первым выдаст себя движением.

Прошла минута. Потом другая.

А потом на встречной полосе, со стороны Вашингтона, показались фары третьей машины. Она шла медленно, будто искала съезд, и, поравнявшись с зеленым «Гэлакси», сбросила ход почти до шага.

Потом фары ее дрогнули, она прибавила ходу и покатила дальше, к Вашингтону. А «Гэлакси» тут же ожил, включил левый поворот, ушел на окружную и растворился в темноте.

Ни номера, ни лица я не разглядел, далеко, темно и мокро. Разъехались.

Я выждал минут пять, не двигаясь с обочины, потом включил фары и поехал домой. По дороге дважды проверился, сворачивал в проселки, тормозил у обочины, гасил свет и ждал.

Никого. Хвост отвалился, что вероятнее, свою работу он на сегодня сделал.

Дом встретил меня темными окнами и одиноким фонарем над крыльцом. Николь дежурила, Секретная служба живет не по часам, а по чужому расписанию. На эту неделю ей выпали ночные смены.

У ворот я, как всегда, притормозил и глянул на камеру в клепаном кожухе, слепо смотрящую на подъезд. Красный огонек под объективом горел ровно.

Кассия и Брут встретили меня в прихожей, толкаясь и стуча когтями по полу. В доме было тихо, пусто и слишком просторно, как всегда бывает, когда возвращаешься один.

Я проверил пульт у кровати, все лампочки в норме, шлейф цел, датчики не срабатывали. Разогрел на плите то, что оставила Николь, поел стоя, выпустил собак во двор и постоял на крыльце, глядя, как они носятся по мерзлой траве.

Потом вернулся в кабинет, достал коробку с несданными записями и до полуночи разбирал бумаги. Лег во втором часу.

Кассия улеглась поперек порога, Брут у батареи. Николь вернется к семи, разминувшись со мной на час, я к тому времени уже уеду.

Утро выдалось серым и промозглым. Я приехал в отдел к восьми, повесил пальто и не успел даже налить кофе, как Дороти, не поднимая головы от машинки, сказала:

— Вас ждут. И, по-моему, давно.

Томпсон стоял у окна. На столе перед ним лежала не папка, а телеграфная лента.

Длинная, узкая полоса, какую выплевывает телетайп, и рядом блокнот с торопливыми пометками. В пепельнице дымилась забытая сигара. Значит, поднялся он рано и был здесь уже час, не меньше.

— Митчелл. — Он обернулся. — Собирайся. Едешь сегодня.

— Куда?

— Массачусетс. Побережье. — Он взял ленту со стола, глянул в нее и положил обратно. — Слыхал про Артура Банкера?

— Судоходство, — сказал я. — Танкеры, сухогрузы. Старик с деньгами.

— Старик с очень большими деньгами. — Томпсон потер лицо ладонями. — Ночью он умер. У себя в поместье, на острове Короля-Филиппа, это милях в четырех от берега, к югу от Нью-Бедфорда. Имение называется «Гнездо баклана», если тебе это о чем-нибудь говорит.

— Пока ни о чем.

— Мне тоже. — Он взял ленту и на этот раз протянул мне. — Читай сам. Только имей в виду, это все, что у нас есть. Связи с островом нет.

Я взял ленту. Текст был телеграфный, рубленый, набитый заглавными буквами. Сообщение береговой охраны, принятое в четыре утра.

Артур Банкер, семьдесят один год, обнаружен мертвым в собственном кабинете. Дверь заперта изнутри на тяжелый засов.

Ставни на окнах закручены болтами изнутри. Признаков проникновения нет. Тело на полу у стола.

И дальше, отдельной строкой, то, ради чего, надо думать, Томпсон и сидел тут с рассвета. Лицо покойного искажено гримасой, изо рта идет пена.

— Заперто изнутри, — сказал я.

— Наглухо. Дверь пришлось выбивать плечом. — Томпсон снова взял сигару, посмотрел на нее и положил. — В доме, кроме покойного, шесть человек. Родня, врач, прислуга. Все на острове и никуда не денутся, потому что с ночи там шторм. Полиция штата на остров попасть не может, море не пускает. Телефонный кабель на дне оборвало, радио у береговой охраны ловит и то через раз.

— А от чего он умер?

— Вот. — Он ткнул пальцем в ленту. — Об этом ни слова. Врач в доме есть, свой, домашний, но никакого заключения нет, и что он там придумал, мы не знаем. По телеграмме выходит одно, старик умер очень странно. Заперся у себя, а утром его нашли на полу с таким лицом, что экономка от крика чуть не лишилась рассудка.