Сказания о ёкаях - Анастасия Гор Страница 28

было не счесть. По бокам от лица, привязанные к шпилькам, раскачивались золочёные монетки, но ни одна из них не звякнула, когда Такао-даю шагала, настолько грациозной, плавной и изящной она умела быть, когда оставляла все свои пороки за дверями спальни. Щека её, должно быть, всё ещё болела – чтобы скрыть след от пощёчины, пришлось наложить четыре слоя пудры, – но выглядела Такао-даю так, будто это её имя было высечено на вывеске «Бэнтэн» снаружи.

Нет, будто она сама богиня любви и есть.

А главный зал тем временем оставил Кёко несколько разочарованной. Не помни она, что это квартал ив и цветов, решила бы, что случайно оказалась в чайном доме – не совсем типичном, но и не потрясшим её воображение так, как она того ожидала. Панно, выполненные в технике кумико, и деревянные колонны с цветочной резьбой образовывали вдоль стен альковы, предлагая уединение тем, кто в нём нуждался. Разноцветные плоские подушки, расстеленные и обтянутые бархатом татами, лакированные низкие столы… Только обилие хохочущих, веселящихся вокруг красавиц и эротические гравюры давали понять, что ограничиться распитием чая здесь попросту не позволят. Но если наверху, в коридорах, что вели к покоям юдзё, ширмы пестрели изображениями самыми что ни на есть натуралистическими, то главный зал как будто играл с посетителем в загадки. Огненная птица с грудью, как у женщины, и с женской головой; цветок лотоса с яркими тычинками и склоняющийся к нему лотос с очень большим и длинным лепестком; осьминожьи щупальца странной формы, обвивающиеся вокруг прекрасной танцовщицы, под кимоно которой явно не было дзюбана…

Гости распивали сливовое вино или холодное саке, но к роскошным блюдам, которыми был заставлен целый стол в центре, не притрагивались. Никто из них даже толком не слушал ойран, выступащих на круглой сцене в конце зала, заполняющих тишину танцами с веерами и судзу[42], и ни один человек не оглянулся на Такао-даю, спустившуюся с парадной раздвоенной лестницы.

И это, пожалуй, стало для неё ударом гораздо большим, чем мононоке.

– Как… – почти выдохнула она, но вовремя себя остановила и только раздражённо махнула рукавом. В конце концов, сама виновата.

О-дзасики, знала Кёко, обычно ведёт самая знатная на банкете особа – или, в случае публичного дома, самая красивая. Однако Такао-даю опоздала, вернее, не приложила ни толики усилий к тому, чтобы явиться вовремя и встретить важных гостей как полагается. Поэтому вместо неё то сделал некто другой.

Разноцветные бумажные фонари, развешанные вдоль лестничных перил, прокладывали дорожку к одному из дальних альковов и собирались там. Они словно загнали в ловушку мрак, симметрично кругом расставленные или подвешенные за крючки, перемежающиеся с голыми восковыми свечами, капающими на подушки, паркет и бронзовые подставки. Деля тесное пространство, обычно предназначавшееся только для двоих, среди них умудрялась умещаться по меньшей мере дюжина людей – половина мужчин и половина женщин. Несмотря на заслонки из ширм и рябящую темноту, с первого взгляда Кёко, помимо обещанных Ёсино сановников в официальных одеждах, опознала самурая, зажиточного купца, разнорабочего, длинноволосого аристократа (вероятно, поэта) и одного из постоянных клиентов Такао-даю, с которым Кёко однажды их застала. К боку каждого льнули разодетые, напудренные ойран, которые обычно за мужчинами и наполненностью их токкури следили, но теперь же вместе с ними были заняты тем, чтобы смотреть во все глаза и слушать.

О, какое же наслаждение было видеть Такао в таком бешенстве!

– Ну что, готовы к следующей истории? Это будет уже тридцать пятая.

– Давай, давай, братец, не томи!

– О, у него так хорошо получается… Вообще-то я не за этим сюда пришёл, г-хм, но так славно сидим, что это уже, впрочем, и не важно!

– А вдруг правда что-нибудь случится, когда до ста дойдём?

– Тогда не существует места лучше, чтобы умереть. Правда, девочки? Идите-ка сюда!

– Эй, эй, не сбивай господину Страннику настрой! Если так приспичило, иди наверх. Просим, господин, пожалуйста, продолжайте свой рассказ!

Впрочем, в тот момент Кёко немножко да разделяла чувства таю.

«Вот же лис!»

Лис не как кицунэ или островное божество с острыми ушами, а лис как «Тьфу ты, лис!». То есть в том самом, нехорошем смысле, какой обычно вкладывают, когда обзывают беспринципного торговца, выдающего подкрашенную смолу за яшму, или старика, завещавшего всё своё наследство куртизанке вместо сыновей. Вот и Странник не был не кем иным, как лисом – во всех, даже самых неоднозначных значениях этого слова.

Несомненно, Кёко давно знала, что он где-то здесь, и делала ставку именно на главный зал, первый этаж, ибо только он и был для Кёко недоступен, а значит, таким образом Странник ловко территорию их расследования делил. То также был пятый день – исход обещанного срока. И цукумогами с её плеча, едва она спустилась, куда-то делся, будто счёл свою работу завершённой… Словом, встретить Странника Кёко была более чем готова, просто отнюдь не при таких обстоятельствах. Хотя это определённо было лучше, чем то, что пришло ей на ум первым, когда Ёсино сказала «развлекать клиентов».

«Хокан. Так он устроился в “Бэнтэн” хоканом!»

Всё-таки первое впечатление, произведённое их знакомством год тому назад, её не обмануло. Похожий на актёра театра кабуки, Странник актёром и был – и прекрасно из оммёдзи перевоплотился в местного сказителя, весёлого друга и шута. Даже выглядел он совсем неотличимо от тех, кто в древности, ещё в эпоху Хэйан, и породил профессию гейш[43]. Кёко бы, возможно, и не признала его, если б только не большие уши, шевельнувшиеся на её невольное «Ах!» с лестницы. Однако, надо признать, больше она удивилась виду его голой груди, чем выбранной им роли.

Развязанная шафрановая юката с вышитым острым узором, как стрекозиные крылья – неуместно летний и солнечный для зимней стужи наряд, – цеплялось за его плечи из последних сил, грозясь вот-вот упасть. Никакого императорского пурпура в доме удовольствий! Но малиновый пояс прихватывал складки полупрозрачной ткани под рёбрами, а его отрез мелькал в распущенных волосах, сплетая несколько непослушных волнистых прядок вместе. Странник был сам на себя не похож, будто квартал Симабара проник в него, как какая-то зараза, и полностью растворил в себе. Кумадори на миловидном и утончённом лице перестал быть запёкшейся кровью и обратился пролитым соком фиалки – светло-лиловый, подводящий брови с несколькими лучами в уголках глаз и почти чёрный на верхней губе. Узоров на ключицах и животе, снисходящих до самых костяшек таза, которые Кёко запомнила ещё в онсене кошачьего дворца, не виднелось вовсе.

«Куда они подевались? Разве то не часть его проклятия? В том