Полярное нигде. Таверна воспоминаний - Владимир Евгеньевич Лазовик Страница 25

Именно в этот момент ее сознание, ее память, ее личность начали сворачиваться, как выжженный на огне пергамент, превращаясь в пепел…

…Нова открыла глаза. В комнате было тихо, лишь потрескивала керосиновая лампа. Рядом, на стуле, дремал Сайлас, ссутулившись и уронив голову на грудь. Лицо во сне казалось уставшим и беззащитным.

Нова не чувствовала себя слабой или больной. Она чувствовала себя… целой. Но эта целостность была ужасной. Вид из-под кровати стоял у нее перед глазами так же ясно, как и комната, в которой она очнулась. Это не было похоже на прошлые опыты.

Воспоминание проросло изнутри. Оно было ее.

– Сайлас, – прошептала она.

Он тут же вскинул голову, его глаза были затуманены сном и тревогой.

– Нова! Ты очнулась! Как ты?

Он подскочил, потрогал ее лоб, заглянул в глаза.

– Я в порядке, – сказала она спокойно и села на кровати. – Сайлас… я видела. Я помню.

– Что ты помнишь? Равнодушие? Собаку? – спросил он с тревогой.

Нова покачала головой.

– Нет. Не то. Другое. Про девочку. Про Атту. Про ее родителей. Про… кровать, – последнее слово она произнесла с содроганием.

Она пересказала все. Без слез, без эмоций, как зритель, описывающий увиденный фильм. Она говорила о кашле, о драке, о страхе, о решении исчезнуть.

Сайлас слушал, и его лицо становилось все мрачнее. Он сидел рядом на кровати, сжав огромные кулаки.

– Но… – закончила Нова, посмотрев ему прямо в глаза, – …это было не от еды. Я уверена. В пироге было что-то холодное и пустое. А переживание… было горячим. И оно было моим. Оно было во мне всегда, просто я не знала.

Сайлас молчал, обдумывая ее слова. Он прокручивал в голове последние события. Потеря сознания. Глубокое забытье, из которого он не мог ее вытащить. И это новое, невероятно яркое и детальное воспоминание, которое никак не было связано с тем, что он ей дал.

И он понял. Он совершил колоссальную ошибку, думая, что равнодушие – это просто сильная, но безопасная эмоция. Но он не учел одного. Для абсолютно пустого сосуда, для души, которая только-только учится чувствовать, такой мощный яд мог стать не уроком, а ключом. Ключом, который повернулся в заржавевшем замке заблокированной памяти Новы. Чужое равнодушие вошло в резонанс с ее собственным решением «исчезнуть» и пробило брешь в стене, которую воздвиг ее разум.

Он выслушал названую дочь до конца. И когда она замолчала, был абсолютно уверен.

– Это не из-за еды, – согласился он глухо. – Вернее, еда была лишь спусковым крючком.

Сайлас посмотрел на нее, на эту девушку, которую назвал Новой, «новой», и решился озвучить правду.

– Ты не могла материализоваться у «Полярного Нигде» из ниоткуда, – вздохнул он. – Тебя не создали из снега. Ты где-то родилась. Где-то росла. И что-то страшное с тобой происходило. Что-то, что заставило твой разум стереть память, чтобы выжить. И вот теперь… ты начинаешь вспоминать.

Истина, которую они так долго искали, оказалась гораздо страшнее и ближе, чем представлялось. Их хрупкий мир был снова разрушен.

Пока Сайлас и Нова сидели в тишине ее комнаты, ошеломленные, поисковичок в главном зале снова бился в агонии. Его стрелка металась по шкале, а тревожный писк стал почти непрерывным. Но его никто не слышал.

Дверь в «Полярное Нигде» не просто открылась – взорвалась внутрь. Раздался оглушительный треск дерева, и створка, сорванная с петель, с грохотом вылетела в зал. В проеме, окутанные вихрем снега и ярости, стояли двое мужчин.

Их злость пылала. Один был высоким и тощим, с лицом, похожим на череп, обтянутый обмороженной кожей. Второй – приземистым и мускулистым, с густой, спутанной бородой, на которой намерзли сосульки. Нога высокого была неуклюже обмотана тряпьем – самодельная шина.

Они ввалились внутрь, приземистый нехотя вернул сломанную дверь в проем и подпер столом, чтобы их не замело.

– Я говорил тебе, он пошел сюда! – прохрипел высокий, опираясь на плечо товарища. – Эта тварь, этот шакал… он не сунулся бы в Безграничье один!

– Заткнись, Рен, – прорычал бородач. – Сначала – еда. Потом – месть. Если мы найдем его здесь, я ему глотку собственными руками вырву. Но сначала – еда. Я умираю с голоду.

Сайлас оставил Нову в комнате, приказав сидеть тихо и не выходить, что бы ни случилось. Сам же притаился у кухонного проема, слушая. И когда он разобрал эти слова, сердце пропустило удар. Он все понял. Хромой – тот, кого предал мерзкий человек несколько недель назад. Раненый выжил. Видимо, подоспела помощь. И теперь он пришел сюда с жаждой мести.

Сайлас на мгновение прикрыл глаза. Судьба, казалось, решила вновь подкинуть ему трудную задачу. Он понимал, что эти двое – бомба с часовым механизмом. Но он был Хранителем. И его долг – накормить голодных, кем бы они ни были.

Он сделал глубокий вдох и нацепил самую профессиональную, самую добродушную маску. И вышел из тени.

– Добрый вечер, господа, – сказал он так спокойно и приветливо, как будто не заметил выбитой двери. – Вижу, дорога была нелегкой. Прошу к столу. Ужин будет готов вмиг.

На его лице была широкая, гостеприимная улыбка. Но в глубине глаз мерцал холодный, как полярная ночь, лед. Сайлас улыбался, скрывая безмерное отвращение ко всей этой грязной истории, в которую его впутали.

– Еда? – прохрипел высокий, Рен. – Нам нужна не только еда. Нам нужен он. Крыса по имени Ганс. Он был здесь?

– За последние недели у меня было много гостей, – уклончиво ответил Сайлас, протирая стойку. – Я не запоминаю имен.

– Не ври нам, хозяин! – рыкнул бородач, подходя ближе. Его рука легла на рукоять тяжелого ножа на поясе. – У него уродливый шрам на щеке. Он не мог не зайти сюда. Это единственный дом на сотни лиг.

Сайлас поднял на него тяжелый взгляд.

– Я кормлю тех, кто голоден. Я не веду учет и не задаю вопросов. Что будете заказывать?

Его ледяное спокойствие, казалось, сбило их с толку. Они переглянулись. Голод был сильнее жажды мести. Хотя бы на время.

– Мяса, – бросил бородач. – И водки. Много водки.

– И мне, – добавил Рен, тяжело опускаясь на стул.

Именно в этот момент в комнате Новы заскрипели половицы. Она, услышав громкие голоса, скорее всего, подошла к двери.

Звук был тихим, почти незаметным. Но слух этих двоих, привыкших выживать, был острым, как у волков. Бородач замер с рукой на ноже.

– Что это было? – прошипел он, его глаза сузились.

– Там кто-то есть, – сказал Рен, пытаясь приподняться.