Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин Страница 23

Записывал в столбик. К обеду проступила первая тонкая ниточка. Две жертвы за последние полгода сдавали кровь.

Не в одном месте, одна на выездной станции Красного Креста у своей конторы, другая в донорском пункте при больнице.

Про третью я пока не знал. Я обвел это карандашом и приписал сбоку: «донор?» со знаком вопроса, потому что связь пока висела в воздухе.

Вскоре пришли заключения от Кроули. Я прочитал оба и убедился в том, что сказал Сеймур.

В графе о причине смерти прочерк. Причина не установлена.

Ни один из патологоанатомов не заказал анализ на гепарин, потому что искать его никому не пришло в голову. Обе обескровлены, с парными проколами на шее и списаны в глухую папку с формулировкой, с которой хоронят то, чего не понимают.

Ближе к вечеру я съездил в лабораторию, отдать на анализ гипсовый слепок протектора, снятый в Рок-Крик и заодно забрать его описание. Молодой лаборант, тот же, что помогал мне по флоридскому делу, обмерил рисунок и сверился со справочником шин.

Протектор оказался не легковой. Широкий, грубый, с крупным зацепом, от фургона или тяжелого универсала.

Вовсе не та машина, на какой хирург из Джорджтауна возит себя на работу. Такая нужна, чтобы возить груз. Я записал и это.

К шести вечера у меня на столе лежала картина, еще неполная, но уже достаточно ясная. Не хватало одного вещественного доказательства, того, что кладут на стол прокурору.

Косвенные я собрал, а вот прямого не было.

Обыск с ордером ничего бы не дал. Пока я буду бегать за ордером, Элиот вычистит подпольный блок дочиста, как вычистили когда-то бункер в холмах, я это уже проходил.

А без прямой улики ордер мне и не подпишут. Подозрение, построенное на пятне йода и странном акте, любой судья развернет за минуту.

Оставалось идти самому. Туда, где профессионал, при всей своей аккуратности, поневоле оставляет след, то есть копаться в мусоре.

Клиника закрывалась в восемь. Я подождал в машине на соседней улице, пока погаснут окна, разъедутся последние автомобили с холеными пассажирами и запрется парадная дверь.

К полуночи Джорджтаун затих, лег туман, такой же сырой, что стоял над Рок-Крик. Фонари расплылись в нем мутными шарами.

Черный ход «Аркадии» выходил в узкий служебный проулок за оградой, куда я перелез, придерживая раненое плечо. Там, у задней стены, под навесом, стояли баки.

Обычные мусорные баки, рядом отдельный ящик, помеченный красным, с надписью «Медицинские отходы». Профессионал, аккуратный до мелочей, выбрасывал опасное отдельно от бытового, как предписано.

Именно этот бак меня и занимал.

Я натянул толстые резиновые перчатки из полевого набора, надел поверх пальто фартук, засветил фонарь, зажав его в зубах и открыл крышку.

Внутри, в двойных полиэтиленовых мешках, лежало то, что остается за день в любой клинике: окровавленные тампоны, обрезки бинта, использованные шприцы в отдельной жесткой коробке, битые ампулы, испачканные простыни и пара халатов. Я работал методично, вынимая по слою, раскладывая на расстеленной клеенке и осматривая каждую вещь при свете фонаря.

Ампулы я отбирал в первую очередь, читал этикетки и откладывал. Обычная анестезия, физраствор, антибиотики, то, что положено косметической клинике.

Вдруг среди них попалась пустая ампула из-под гепарина. Одна, вторая. Больше, чем нужно для пары операций. Я ссыпал их в пакет для улик.

Потом дошел до перчаток. Использованные хирургические перчатки, тонкие, латексные, скомканные и брошенные, их набралось с десяток.

Я осматривал каждую при фонаре, выворачивая, ища следы. На большинстве обычные пятна, смазанные, бурые.

Но одна пара, лежавшая глубже, была иной. Латекс изнутри и снаружи измазан в засохшей крови, густо, не мазками, а так, будто в них работали в крови по-настоящему, а не только промокнули.

Я разложил полевой набор прямо на клеенке. Достал реагенты для определения группы крови, сыворотки, предметные стекла и пипетки.

Соскоблил засохшую корку с перчатки, развел в физрастворе, капнул на стекла и добавил тестовые сыворотки, глядя, где пойдет реакция склеивания.

Результат проступил через минуту, при свете фонаря, зажатого в зубах.

Четвертая группа. Резус отрицательный.

Я сидел на корточках в тумане, в холодном переулке, с фонарем в зубах и смотрел на предметное стекло.

Четвертая отрицательная — редчайшая группа. Меньше одного человека из сотни.

Точно такая же, как я помнил из заключения Сеймура, текла в венах третьей девушки, стенографистки, которую нашли утром у ручья в Рок-Крик.

В мусоре косметической клиники, где подтягивают лица женам политиков, лежала перчатка, пропитанная кровью убитой женщины редчайшей группы.

Это последний пазл. Зачем хирургу перекачивать кровь из молодых здоровых женщин, до последней капли, аккуратно, стерильно, с гепарином и насосами?

Конечно не для ритуала, а для процедуры. Молодая, богатая кислородом кровь подойдет тем, кто платит золотом за то, чтобы оттянуть старость. Подпольное «омоложение» переливанием, безумно дорогое, тайное, для клиентуры, которая не спрашивает, откуда товар, а спрашивает лишь, свежий ли он.

Я собрал улики в пакеты, подписал каждый, сложил инструмент, вернул мешки в бак и перемахнул через ограду обратно в проулок.

Наверху, в темном особняке, на третьем этаже, за одним из окон едва заметно теплился свет, там, где по документам «Аркадии» не значилось никаких помещений.

К рассвету, когда над Джорджтауном еще держался туман, я уже сидел в отделе, мокрый, продрогший, с пакетами улик, разложенными на столе. Отдал перчатку и ампулы в лабораторию под роспись, надиктовал Дороти черновик рапорта по «Аркадии» и договорился с Кроули о наблюдении за клиникой на день, пока я готовлю следующий ход против Элиота.

Дело о «вампире» подходило к той стадии, когда остается лишь захлопнуть ловушку, а для этого требовалось выждать сутки. Поэтому у меня появилось немного времени.

Я решил потратить его не на сон.

Отдел медленно заполнялся коллегами. Пришел О'Коннор, зевая и поставил кофейник. Бэкстер разложил свои вексельные бумаги. Моррис закурил первую сигару.

Все шло привычным чередом, и в этом обыденной рутине легко сделать то, чего никто не заметит, то есть заняться делом, которым мне запретили заниматься.

Я спустился к автомату в вестибюле, скормил ему монеты и набрал номер, которого не было ни в одной моей папке.

За минувшие дни я урывками, по ночам, дома, при задернутых шторах, разбирал ту самую коробку с моими записями и копиями документов. Днем, между звонками по другим делам, наводил осторожные справки, не в лоб, а вкруговую, спрашивая одно, чтобы услышать другое.

Начал я с малого, с того единственного, что оставалось у меня на руках от