Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин Страница 2

— Понятно, — сказал я.

Томпсон глянул на меня искоса. Он человек неглупый и понимал, что я все вижу насквозь. Но спорить я не стал. Не было сил, а главное не было желания.

Я слишком устал, потерял много крови и хотел, чтобы вся эта история наконец осталась позади. Пусть называют как хотят. Мне важно одно, что дело закрыто, а я живой.

— Понятно, — повторил я. — Спасибо, что сказали.

— Я хотел предупредить тебя, — согласился Томпсон и поднялся. Собрал газеты со стула и замялся. — Ты отдыхай. Я еще загляну перед вылетом. — Он взялся за шляпу. — И вот что, Митчелл. Скажу от себя, между нами. Ты за пару недель тут сделал то, что их отдел не сделал бы и за год. Что бы там ни говорили, я работал с тобой и знаю, на что ты способен. И кое-кто повыше меня тоже знает.

Он надел шляпу и пошел к двери.

У самой двери он посторонился, пропуская кого-то в палату, коротко кивнул вошедшей и вышел в коридор.

В дверях стояла Николь.

Она замерла на пороге, увидев меня с открытыми глазами. Я увидел, как за одно мгновение на ее лице сменилась целая палитра чувств.

Страх, что копился двое суток, облегчение оттого, что я жив. Усилие, сделанное, чтобы скрыть это облегчение. Она тут же взяла себя в руки.

Не бросилась к койке и не всхлипнула. Она перевела дух, поправила ремень сумки на плече и вошла спокойно, будто заглянула в палату по обходу.

За ней, натянув поводки, протиснулись в дверь две собаки. Кассия поджарая и черная, рванулась к койке первой, ткнулась мордой в свесившуюся руку, обнюхала и тихонько заскулила. Следом, деловито цокая когтями по кафелю, ввалился Брут, здоровенный и добродушный, первым делом обнюхал стойку с капельницей на предмет съестного.

Позади, в дверях, возникла медсестра, немолодая, крепкая, с папкой под мышкой. Она уставилась на собак с непередаваемым выражением.

— Мисс, — сказала она с нажимом. — Мисс, я вам третий раз говорю, в палату с животными нельзя. Это больница, а не собачий приют. Тут надо соблюдать стерильность.

— Это служебные собаки федерального агента, — ответила Николь, не оборачиваясь. — Терапевтическое присутствие. Способствует восстановлению. — Она наконец обернулась к сестре и добавила чуть мягче: — Всего пять минут. Я присмотрю, чтобы они тут ничего не испачкали.

Сестра открыла рот, закрыла и посмотрела на Брута, который как раз с блаженным видом укладывался на чистый кафель у батареи. Затем махнула рукой и вышла, бормоча что-то про порядки, которых теперь никто не соблюдает.

Николь придвинула стул к самой койке и села. Взяла мою здоровую руку в обе свои. Ладони у нее оказались холодные, она их сцепила, чтобы не дрожали, я это чувствовал.

— Ты, — сказала она тихо, — редкостный дурак, Итан Митчелл.

— Знаю.

— Один в доме, против двух банд. — Она говорила негромко и отрывисто, будто зачитывала диагноз. — Я навидалась таких героев. Их обычно привозят вперед ногами. Тебе повезло, что мимо ехал мальчишка с фотоаппаратом и армейской аптечкой, иначе я бы сейчас не с тобой разговаривала, а опознавала твой труп.

— Николь…

— Помолчи. — Она сжала мою руку крепче. — Я не для того сорвалась из Вашингтона и летела сюда через полстраны с собакой в багажном отсеке, чтобы слушать твои оправдания. — Она перевела дыхание, и голос ее чуть дрогнул, один раз, но тут же выправился. — Я просто хотела своими глазами увидеть, что ты жив. Все, увидела. Теперь дыши дальше и не смей больше так делать.

Я хотел сказать ей что-то, но слова может, и не нужны. Кассия положила морду на край одеяла у самого моего плеча, вздохнула по-собачьи глубоко и замерла, поводя одним ухом. Брут сопел у батареи. За окном, сквозь щели жалюзи, пробивался серый спрингфилдский день.

Николь так и сидела, держа мою руку в своих и молчала. Это молчание сказало мне больше, чем сказали бы любые слова.

Вслух она ничего не говорила. Да и не надо было.

Из больницы меня должны были выписать через неделю, но я не собирался ждать так долго.

Рука еще на перевязи, плечо болело при каждом резком движении, но швы держались. Врач в приемном покое, поглядев на повязку поверх очков, сказал, что до свадьбы заживет, стандартная шутка, от которой Николь только повела бровью.

Я выписался на следующий день, заручившись поддержкой Томпсона. Николь расписалась, что обеспечит мне должный уход.

Мы выбрались через черный ход, потому что у главного день и ночь дежурили журналисты. Я заехал к миссис Гарднер, чтобы забрать оставшиеся вещи и попрощаться.

Старушка не смогла сдержать слез, когда увидела меня живым. Я собрал вещи и уехал. Мы могли улететь в тот же день.

Перед отъездом из Спрингфилда оставалось еще одно дело, его не переложишь на других. Я попросил Николь подождать в машине с собаками и поднялся в офис на Сент-Луис-стрит попрощаться.

Знакомая дверь с матовым стеклом. Внутри все как всегда, шипела чугунная батарея, пахло табаком и остывшим кофе, у окна стоял стол Хоббса, в углу вешалка, где дремала Кассия.

Только настроение в комнате не такое как всегда. Бетти при виде меня привстала из-за машинки, хотела что-то сказать, но лишь молча кивнула и снова села. Дакетт сидел за своим столом, вертел в пальцах пустую крышку от термоса.

Хоббс поднялся мне навстречу, но руки не подал. Постоял, оглядывая мою перевязь.

— Живой, — сказал он наконец. — А я, признаться, уже готовился писать тот самый рапорт, который зарекался писать.

— Не пришлось, слава богу, — заметил я.

— Да, так случилось. — Он опустился обратно в кресло, кивнул мне на стул. — Садись, Митчелл. Разговор есть, хоть и невеселый.

Я сел. Дакетт отложил крышку термоса и посмотрел на меня прямо, без обычной своей усмешки.

— Ты ведь думаешь, мы тебя бросили, — сказал он. — В ту ночь.

— Я так не думаю, — ответил я. — Я думаю, вас не пустили.

Хоббс и Дакетт переглянулись.

— Верно думаешь, — сказал Хоббс. — Тебе стоит знать, как оно вышло, раз уж ты из-за этого чуть не погиб в холмах. — Он подвинул к себе трубку, но набивать не стал, просто держал в руке. — Мы с Дакеттом собирались выехать к тебе засветло, еще до приезда федералов из Канзас-Сити. Как и договаривались. А