Сказания о ёкаях - Анастасия Гор Страница 18

таю принимала у себя – даже не спускалась, чтобы встретить их, как то делали ойран, которые нередко задевали Кёко плечом или бедром, когда проходили мимо. Если у тех мужчины сменялись чуть ли не ежечасно – Кёко всегда старалась очень быстро пробегать мимо их комнат, чтобы случайно не услышать лишнего, – то таю за день могло навестить всего два любовника, и с каждым она проводила по полдня. А между их визитами залезала в заранее подготовленный Кёко офуро, намывалась до блеска и заново подбирала всё от и до: одеяние, украшения, причёску, макияж. Перед каждым клиентом она представала разной – такой, какой её хотели видеть. Всегда любезная и обольстительная, играющая на контрастах и отлично чувствующая грань между «Ох, как неприлично!» и «Фу, как непристойно!». С одним она игриво прикрывалась рукавом, когда смеялась, а с другим – пела, громко шутила и плясала. То было воплощение женской гибкости, не прямо-таки острого, но цепкого ума и лукавой красоты, какая ничуть не уступает гейшам. Однако очарование сие рвалось по швам и опадало, стоило Такао-даю поклониться на прощание, а клиенту – шагнуть за дверь.

– Что, приглянулся, а? Небось и не видала никогда такого богатства.

Подглядывая за тем, какие чаевые отсыпают Такао-даю мужчины после того, как завяжут свои хакама, и подслушивая, как они затем оплачивают месячный счёт[30] внизу, Кёко узнала, что Такао-даю зарабатывает около восьмидесяти серебряных мон за одну встречу. Кёко столько не наскребла бы и за месяц, изгоняй они со Странником даже по одному мононоке в неделю! Хотя все деньги и уходили дому удовольствий в оплату долга, солидную их часть Такао явно оставляла себе, потому что на туалетном столике искусных предметов обихода и заколок было не сосчитать. Гребень, которым таю доверила себя расчёсывать перед сном – после того как закончит втирать в руки травяной крем из красивой шкатулочки, – венчали изумруды.

– Украдёшь что-нибудь – велю гю отрезать тебе язык, – предупредила таю, закидывая себе в рот засоленный физалис. – Как Аяха будешь. Весь дом удовольствий вздохнёт с облегчением, наконец-то избавившись от твоей болтовни.

Кёко сжала в тонкую линию губы и лишь чудом успела задушить выступившие на них ядовитые слова, даже клок шелковистых чёрных волос Такао-даю не выдрала, сдержалась, хотя те как раз скользили у неё между пальцев. Правда, локоны всё-таки запутались возле затылка, а именно затылок таю велела ей не чесать, дёргалась каждый раз, стоило Кёко к нему подобраться. В этот раз Кёко снова случайно забылась и повела гребень не туда, слишком высоко, и успела нащупать пальцами что-то твёрдое у Такао в волосах. Похоже, жгут какой-то или, может быть, булавку. Кёко попыталась осторожно ноготком его подцепить, и тогда Такао-даю взвилась, выбила у Кёко из рук расчёску и завизжала:

– Пошла вон!

– Куда? Вы сами велели мне футон в вашей комнате постелить за ширмой и спать здесь.

– Я передумала.

– Мне вернуться в комнату для слуг?

– Да, убирайся!

«Капризная девка, – раздражённо обругала её Кёко, пока подбирала и возвращала на место гребень, а затем быстро скатывала футон, чтобы уйти туда, откуда её прошлой ночью яритэ[31] сама же подняла, дабы переселить в покои таю. Мол, это позволит ей лучше поручения своей «старшей сестры» исполнять. – То приди, то уйди… То спи здесь, то спи вон там. Я ей что, собака?! Я юная госпожа из пятого дома оммёдзи!»

«А она – жертва мононоке», – вспомнила Кёко уже спустя несколько секунд, когда Такао-даю её неожиданно окликнула:

– Нет, нет, постой! Я передумала. Опять… Остановись.

Кёко замерла, но не потому, что не могла ослушаться приказа. Не в навязанном ролью послушании было дело, а в том, что Кёко наконец-то связала одно с другим. Оставалось только убедиться.

– Вы боитесь чего-то, госпожа Такао, поэтому не хотите оставаться в одиночестве? – спросила Кёко в лоб, удерживая свёрнутый в рулон футон под мышкой. – Боитесь, что мононоке снова придёт?

Выражение лица таю в отражении зеркала, к которому она прилипала каждый вечер после всех гостей, словно на мириаду осколков треснуло, настолько изменилось. Она спрятала глаза под чёлкой, как скрывала эмоции под слоем белой пудры, которую не смывала даже по ночам.

– Да, боюсь.

– Если бы мононоке хотел вас убить, он бы уже давно это сделал, – хмыкнула Кёко и с наслаждением отметила, что спина таю содрогнулась. Она и не пыталась её утешить, скорее, наоборот. – Не все мононоке хотят утащить жертву на тот свет. Большинство хотят, чтобы вы страдали. Например, клиентов ваших убивая.

– Да, это похоже на правду, но…

– Разве что мононоке не ваша бывшая служанка и никакие узы, которые заставили бы её сохранять вам жизнь, на самом деле вас не связывают. Тогда да, мононоке мог бы и вас вместе с клиентами прихватить в следующий раз, ведь тогда вы не являлись бы объектом его ненависти, а значит, не были так уж и важны.

– Нет. Всё было в точности как вам с учителем поведала тётушка Ёсино. Ничего другого в «Бэнтэн» не происходило, и вспоминать я о том сейчас не хочу, – отчеканила Такао-даю так быстро, что Кёко вздохнула разочарованно. Правду, как заученные стихи, не произносят. Несомненно, Странник прав: где-то им да врут. – У тебя есть какие-нибудь защитные амулеты? Талисманы? Я видела пару раз оммёдзи, у них у всех были бусы из солнечной яшмы и…

– Да, мой учитель такие любит, но у меня есть только это.

И Кёко скрепя сердце пожертвовала на комнату таю несколько офуда, охраняющих покой. Иероглифами на них слово «Покой» выведено и было. Один на ширму с внешней стороны, за которой таю спала, второй – на окна, а третий – на порог. Там, где заканчивались острые края песочно-жёлтой бумажной ленты, начиналось и растекалось по периметру священное пространство, даже если ничего святого в самом месте не было вовсе. Кёко понадеялась, что ками того храма, где они со Странником взяли эти талисманы, не сочтут то за богохульство.

После того как Кёко закончила, Такао-даю стала выглядеть спокойнее, однако к своим волосам больше её не подпустила. И снова налакалась горячего саке, попросив Кёко принести ей токкури[32] «на крепкий сон».

– Ты же убьёшь духа, если он вдруг явится за мной, правда? – спросила жалобно и не очень членораздельно она, вытянувшись на постели в развязанном халате.

– Мы не убиваем мононоке. Мы их изгоняем, а точнее – упокаиваем, – ответила Кёко. Пришлось уткнуться носом в одеяло, чтобы не чувствовать горького запаха рисовой водки, просачивающегося к ней из-под ширмы от таю.

– Но