Сказания о ёкаях - Анастасия Гор Страница 130

– Так Фуса – это не твоя возлюбленная?

– Что?

И всё встало на свои места.

И вся тяжесть из груди Кёко, которую она носила в себе с того вечера в хондзине, сама о том не подозревая, вдруг исчезла.

И всё очевидно стало, начиная от того, как Странник на колени при виде мёртвой Маё рухнул, и заканчивая тем, почему это Маё и была, отчего между «воспитанницей» и «последней жертвой» Кира свою безумную параллель провёл.

«Она обожает зиму, потому что можно комкать шарики из снега и строить горки изо льда».

«До Фусы я не знал, что могу принимать людскую форму. Но по-другому она плакала, боялась… Хотя сама наполовину была лисой. Фуса, Фуса… Лисёнок с сердечком белого крольчонка».

Хозяйка кайдзю… Так Странник её назвал однажды. А кайдзю ведь… это детские игрушки.

– Фуса – твоя приёмная дочь, – прошептала Кёко в темноте, что снова начала рябить, освещаясь вспышками – белая и снежная, чёрная и бархатная, снова белая, – оставляя тронутыми только вытянувшееся, удивлённое лицо Странника и его распахнутые зелёные глаза.

– Дочь? – переспросил он, нахмурив брови, отчего кумадори на его лице опять изменился. Странник повторил медленно, внимательно, перекатывая это слово на языке между клыками, точно пробуя: – Приёмная дочь… Я никогда не использовал эти слова, но, возможно, они и впрямь подходят лучше всего. Я нашел её во время охоты одну, до сих пор не знаю, как она забрела в такую даль и куда подевались её родители. Она в снежки играть любила – в горах то было единственной забавой – и кайдзю, которых в качестве подношений оставляли. Несколько я ей сам купил, ради того впервые в город спустился… – И Кёко была готова поклясться, что на мгновение перестала видеть Странника, но увидела очень похожего на него растрёпанного юношу, замотанного в обрывки тканей, что лишь отдалённо похожи на кимоно; мычащего, потому что слова ему плохо даются, и тычущего когтем в прилавок торговца, туда, куда указывает смеющаяся девочка, сидящая на его плечах. – Ей было семь, когда я вернул её к людям, потому что решил, что так для неё будет лучше. А через год, когда ей исполнилось восемь, я…

Он так и не смог договорить, и Кёко не стала его заставлять. На секунду она увидела, как это было, но не подала виду: девочка в меховых сапожках точь-в-точь как у неё обхватывает голову бешеного скалящего зубы зверя, бесстрашно жмёт к своей груди и плачет: «Кусай, кусай же, ну! Я хочу, чтобы ты выздоровел!»

Кёко и Странник оба замолчали ненадолго, и громкий мозаичный мир вокруг тоже наконец-то затих, давая им обоим небольшую передышку.

– Мне не стоило возвращать её людям. Мне не стоило… – забормотал он и покачал головой: – Может, Кира и обрёл девять хвостов, но он никогда бы не смог стать настоящим богом.

«Потому что не чужое сердце сделало Ивару богом, – понимала теперь Кёко ясно. – Его им сделала ярость от потери семьи. А Кира никого не терял. Он никогда никем по-настоящему и не дорожил вовсе».

– Но почему ты решила, что тогда в хондзине речь шла о возлюбленной? – спросил вдруг Странник и с любопытством сощурил глаза из-под кудрявой чёлки.

– Не знаю, – соврала Кёко.

Она решила так, потому что люди всегда первым делом думают о том, чего больше всего боятся. Тело у неё сейчас было лишь условно, но сердце уже колотилось от страха. Этот страх ничего общего с тем, который перед мононоке испытываешь, не имел, но был в разы хуже. Казалось, Кёко тонет и сгорает заживо одновременно.

– Кёко, – мягко произнёс Странник. – До Фусы я даже не принимал человеческий облик. – И пододвинулся ближе, так, что их лбы прижались друг к другу, снова воссоздавая вокруг студёную ночь и метель на северном острове. – А до тебя я никогда не хотел никого…

За свистом ветра она не расслышала, что он сказал, но улыбка его сияла ярко. Он игриво щёлкнул её чёрным когтем по носу и тем самым сделал что-то, отчего весь мир вокруг Кёко перевернулся ещё раз – факелы, толпы людей с телегой, полной свежего мяса, пещера и зловещее рычание, – а затем разорвался пополам.

* * *

И Кёко проснулась, теперь уже по-настоящему, но сесть резко, как обычно, и уж тем более вскочить ей не позволил тугой слой бинтов вокруг живота, под которым её от малейшего движения пронзала боль.

– Надо же… Досталось тебе сильнее всех, но именно ты очнулась первой. Тем не менее мне не кажется, что вставать – хорошая идея. Хотя как знаешь, конечно…

Последнее Юкиши добавила потому, что Кёко действительно встала: облокотилась рукой о пол, оттолкнула сначала верхнюю часть тела, перекатилась на колени и кое-как, с кряхтением, со стонами, вытянулась вверх по ширме, цепляясь за её край. То, что с ней говорила именно Юкиши, она не видела, но была в том уверена – второй раз этот бархатистый голос, как у великой таю, уже ни с одним другим не спутаешь. Да и бывала Кёко в этой хижине раньше, не плотью своей, но духом и чужим воспоминанием. Она даже знала, что там, в дальнем углу за очагом, стоит старый, зетёртый бронзовый ларец, в котором Юкиши хранит отрезы ткани для детских пелёнок, потому что Странник уже заметил это ранее, а значит, и Кёко тоже. Над ирори не чугунный карп висел, как у всех, а лягушка – символ того, что всё потерянное однажды вернётся, – а в токонома вместо реликвий Юкиши выращивала семена, которые у неё плохо прорастали. Там же сосуды с молоком хранились, правда, Кёко боялась спрашивать, кто его давал. Надеялась только, что не кудан.

– Ивару. Где Ивару?

Это имя привкус крови теперь во рту имело, как, впрочем, и любые другие слова. Губы Кёко высохли и потрескались, красная корка запеклась в уголках рта, язык опух и болел, нечаянно прокушенный где-то в тот момент, когда Кира в неё вгрызался. Она стояла босая и практически голая и даже этого не замечала. Только косимаки, повязанная вокруг бёдер, наготу кое-как прикрывала – остальное тело в одежде не нуждалось, было скрыто в бинтах красно-жёлтого цвета, пропитанных сукровицей и лекарственными мазями. Несомненно, к последним приложил лапу мудзина: Кёко уже запомнила этот горький запах, консистенцию