Сказания о ёкаях - Анастасия Гор Страница 125

с сикигами Тамамо один на один. Длинные серповидные когти уже разодрали в клочья его чёрное кимоно и оставили несколько длинных ссадин на маске. Кёко плоской стороной ножен ударила мононоке в живот и отвлекла её на себя на пару с Аояги, которая, может, и не была боевым сикигами, но, мельтеша вокруг, всегда врагов изрядно раздражала. Так Кёко в конце концов зажала Тамамо в углу. Чтобы просто сразить её, убить, как связанного договором духа, у них много времени уйдёт, поэтому Кёко надеялась, что Соя знает, что делает. Он судорожно по храму рыскал, заглядывал в каждый его уголок и под каждый алтарный камень.

– Разбей их! – успела крикнуть Кёко, прежде чем ей снова пришлось под когтями Тамамо пригибаться и уворачиваться от лисьих хвостов, потому что Мио всё с Киры не слезала и тот в бешенстве крутился волчком. – Разбей… алтари… Ну же, Соя!

Синтай. Вот о чём Странник говорил.

С детства Кёко окружали храмы так же, как и жертвы мононоке, приходящие в их имение на порог. Будь кровля храма изумрудной или же чёрной, стой сам храм на вершине камиурских гор или же в низине среди болотных вод, будь он маленьким или же большим, как тот, Золотой, в Киото… Под крышей каждого так или иначе живёт божество. У него может быть вместилище рукотворное – зеркало, шкатулка или меч, – а может быть природное – водопад, какой на севере равнины Насу течёт, или целый огромный лес. Порой ками даже свою часть оставляет – хвост, например, или палец, – а порой поселяется в предмете целиком, чтобы лично принимать и распробовать все приносимые угощения. То и зовётся синтай. То и есть душа храма, пока сам храм – это плоть. И, как любая душа, синтай должен быть спрятан от посторонних глаз, ибо не станет синтая – и божество храм оставит тоже.

Не станет синтая – и разорвётся связь.

– Тамамо с Кирой вовсе не договором связана, не как я с Аояги! Силой… Насильно привязал! Поэтому у Киры должен быть сосуд. Попробуй разбить алтари!

Тамамо, будучи выше Кёко ростом за счёт длинных мужских ног с пришитыми к ним лапами, всё же дотянулась до неё и порезала. Красных пятен на некогда свадебном кимоно прибавилось. Кёко и так запыхалась окончательно, пока кричала, и если бы не Аояги, под когти сикигами подставившаяся и пошедшая оттого не ссадинами, но глубокими трещинами, то от самой Кёко уже бы ничего не осталось. Она привалилась спиной к церемониальному столу, пытаясь отдышаться, пока Соя толкал один лисий алтарь за другим, разбивал каждый и таким образом дошёл до десятого.

Как раз из него что-то и выскочило, поскакало по полу и едва не затерялось среди обломков, очень на них похожее. Кёко едва успела на колени упасть и поймать магатама[112], серо-голубой и матовый, должно быть, выточенный из осколков того самого камня, в котором больше ста лет обитал дух Тамамо. Кёко огладила большим пальцем его гладкий, шлифованный изгиб и кивнула Сое, подбросив магатама в воздух за секунду до того, как он прицельно обрушил на него нагинату. Камешек раскололся надвое, и Тамамо, схлестнувшаяся с Аояги, вдруг тоже треснула поперёк.

– Спасибо вам, оммёдзи.

То были первые и последние слова, сказанные её настоящим голосом – лишённым всякой боли и страданий, таким, каким и впрямь императора несложно обольстить. Затем сикигами почтительно склонил голову перед Кёко, Соей и Аояги – и та упала, оторвавшись от тела с противным влажным звуком. За ней попадали и все остальные части тела, когда грубая вязь швов разошлась. Вскоре от Тамамо ничего не осталось, кроме груды зловонной плоти – частей рыжей лисицы, которой она была когда-то, и частей её возлюбленного императора, вытащенного из могилы, чьё тело давно сгнило и за несколько мгновений сгнило опять, распустив в пещере кислый смрад залежалого трупа. Зато дух освободился, а значит, и они трое – от лишнего врага.

Кира. Остался Кира.

Его новая форма и впрямь от божественной недалеко ушла: Кёко о таком количестве хвостов – о девяти – только в легендах слышала, не видела даже ни у одного из лисьих духов, безучастно наблюдавших за происходящим и ждавших, чем же всё разрешится. Мио же и вправду Кире глаза выцарапала: они вытекали из глазниц кровавой массой, но тут же заживали, и ногицунэ в ответ вгрызался в Мио. Кремовая шкурка намокла от багряного глянца, и в конце концов Мио, сброшенная, бессильно обмякла под старыми ториями. А дальше…

«Оникс. Это означает “вдовство” или “гибель в девичестве”».

Кёко сглотнула, но не сдвинулась с места, не ринулась к выходу из пещеры и не сбежала, как требовали поступить её инстинкты – оммёдзи и не-оммёдзи. Смерть пришла на равнину Насу, и они с Кёко давние знакомые. Каждый раз она как-то да умудрялась с ней разминуться, как-то да обойти; возможно, потому что всегда хорошо видела ту черту, за которую нельзя заходить. Кёко рисковала, но в меру, знала, когда пора остановиться, чтобы не упасть, – прямо как при беге по крышам. Кёко никогда смерти не проигрывала, и этот раз не станет исключением, даже если сон – видение кудана – утверждал обратное.

Именно так она сказала себе, когда отложила Кусанаги-но цуруги, чтобы избавиться от лишнего веса, и попятилась к церемониальному столу, на котором, разгромленном, среди каменной крошки и фонарей всё ещё лежали колокольчики судзу ямаубы.

«Вот почему Кира осёк тогда Маё, когда она пыталась танцевать кагура. Ему стало не просто неприятно, а больно, ведь он даже хуже, чем мононоке, как и сказал Странник. А значит…»

«Чем ёкай злее, тем больнее ему от танца. Эффект может даже быть близок к изгнанию мононоке».

– Ах, чуть не забыл… Я же хотел и твоё сердце сожрать тоже! Прежде чем сожру Первого Дикого лиса.

До церемониального стола совсем немного оставалось, когда Кира всё-таки её заметил. Соя вонзил в лисью спину меч, и та изогнулась дугой с выпирающими позвонками, похожими на гребни. Девять хвостов взвились, ударили его наотмашь, плоть вытолкнула лезвие обратно, как занозу. Мио истекала кровью там, под ториями; Юкиши было не видно за метелью, которая уже ворвалась в пещеру и покрыла подушки слоем зернистого снега. Лисьи духи, кицунэ со всех краёв Идзанами, бездействовали, немо наблюдая за тем, как история закручивается спиралью и душит всех присутствующих образовавшейся петлёй. Среди всего этого хаоса и кровопролития музыка кагура подарила Кёко мимолётное блаженство. Жезл-судзу идеально лёг в руку вместо меча, взмах свил нежную ноту вместо жестокого удара, как те,