Сказания о ёкаях - Анастасия Гор Страница 119

туда-сюда и взвивался, напоминая пламя. Ямауба выронила судзу и отбежала от алтаря. Лихорадочная музыка, сопровождающаяся таким же лихорадочным – ритуальным – танцем за стенами пещеры, вовсю продолжалась. Форма, Первопричина и Желание были больше не нужны, но Кёко всё равно хотелось рассказать, ибо не только в изгнании духов её работа, но и в правде тоже.

– Я всё гадала, отчего же мононоке, прежде только на новобрачных обозлённый, вдруг стал игнорировать собственные порядки и появляться где попало. Сначала на свадьбе шакко кицунэ, потом ни с того ни с сего посреди деревни, а ещё позже – в храме… Даже он меня и то о помощи просил. О спасении от одного-единственного существа, что мононоке всех страшнее, – начала Кёко и принялась развязывать пальцами узелки под верхним слоем свадебного кимоно, которые Мио придумала, чтобы его легко сбросить можно было. Она даже не скрывала, за чем рукой лезет, открыто показала всем красные лакированные ножны под накидкой так же, как деревня на равнине Насу показала свою суть. – Это всё ты, Кира. Это ты кузнеца убил, ибо он в заговоре против тебя состоял. И братьев Тэнага с Асинагой, лягушонка, нури-онну, когда я, дура, сама разболтала тебе о них… Вот и не видел их никто нигде в деревне. Вот и мононоке вовсе никакой не мононоке, прямо как свадьбы на самом деле не свадьбы.

«Без-з него нельзя последнее жертвоприношение проводить».

«У нас ещё есть тот, другой, и ученица-кошечка! Должен был прийти всего один, а получили троих на выбор».

«Если не хочешь стать как Рицука, то нужно быть потише – даже тут».

Снова зашуршали ткани. Кёко скинула свадебную бело-красную накидку, дёрнула какэсита так, чтобы оно разошлось снизу, оголяя хакама под ним и давая больше свободы ногам. Только тогда, сменяя одну одежду на другую и мимолетно коснувшись собственного плеча, Кёко заметила, что на том кое-чего недостает. Стеклянный мотылёк пропал, и она не могла сказать, в какой именно момент, случилось ли это на пути к храму или он покинул её намного раньше. Зато наружу из-под складок шёлка вылетел ивовый лепесток – и стал прекрасной темноглазой девой в розовом косоде прямо за её плечом.

– У меня ведь тоже такой «мононоке» есть, ты знал? Тоже приказы мои исполняет и иногда проявляет свободу воли, помочь освободиться от меня не просит, как твой, но всё же… Эй, Аояги, познакомься с ещё одним сикигами.

«Император Коноэ не может быть тем мононоке, который терроризирует деревню на равнине Насу, потому что тогда, двести лет назад, я лично изгнал и упокоил его».

Аояги повернула голову – она действительно понимала Кёко – и посмотрела на то, что было её отражением, только извращённым и разбитым на мелкие кусочки. Привязанный и порабощённый дух отошёл к стене и там ожидал дальнейшего приказа Киры. Морда судорожно подёргивалась, слюна капала на пурпурный сокутай, слышались скулеж с рычанием. Всё ещё отвратительный, но больше не страшный. Ибо любой сикигами есть слуга, а когда хозяином становится тиран, от которого весь мир страдает, слуга страдает тоже – в первый же черёд. Кёко, несмотря на то что дышала злостью, как огнём, испытывала к нему сочувствие. Её ненависть вовсе не дух заслуживал, а Кира.

– Ты утверждал, что отговаривал шакко кицунэ от церемонии, но это не так, – продолжала Кёко, снова повернувшись к нему, внимающему ей с улыбкой, что приросла к его лицу, будто губы разучились двигаться как-то по-другому, по-живому и искренне. Он не иначе как забавлялся над Кёко, продолжающей свой рассказ. Понимал ли он, ради чего она делает это? Ради кого? – Говорил, что свадеб за эти десять лет совсем не играли, но это не так. Говорил, что в храме этом не молятся никому, но и это не так. Ах, бедные ёкаи! – Она вздохнула, и те, о ком шла речь, вздрогнули на своих дзабутонах, мельком переглянувшись. – Как же они тебя боятся! Настолько, что даже прячутся, когда тебя завидят.

«Те же ёкаи, кто немного поумнее – то есть кто не кошки, – ждут, когда я обернусь собой и проглочу их целиком. Ногицунэ нигде не жалуют».

Ах, если бы Странник только знал, что боялись жители равнины Насу тогда вовсе не его! А Киру, что наверняка следил за ними.

– Ответь, откуда ты знаешь? – спросила Кёко, прежде чем всё закончится. Возможно, для неё. Рука её легла на меч, за спиной щёлкнула нагината, раскрывшись обдув затылок, и сикигами, которого они всё это время принимали за мононоке, наклонился вперёд, готовый к броску. – Откуда ты узнал, как появился Дикий лис? Ты ведь в мою голову, мои воспоминания, только вчера проник… Так откуда тебе известно, что для того, чтобы стать Диким лисом, нужно поедать сердца?

«Съел. Тысяча триста шестьдесят шесть сердец стариков, взрослых и детей».

– Ух ты, – восхитился Кира, но в том тоже никакой искренности не было, как и во всём остальном. – Так вот какие вы, оммёдзи! А я-то думал, вы только сказки горазды рассказывать и деньги из людей трясти. Парочка забредала сюда как раз лет десять назад, но ничем удивить они меня не смогли. Ты мне говорил, что она миленькая дурочка, – обратился он к кому-то.

Кёко не сразу обернулась. Сначала закатила глаза, а уже затем посмотрела ему в лицо, на эту отшлифованную маску чёрного лиса с позолотой и колечками в острых ушах, которую он чаще всего носил не потому, что она была красивее прочих или со Странником его роднила, а потому что описывала лучше всего. Не хитрый, а подлый. Ещё один предатель – ещё один неудачно выбранный жених.

Горло её дёрнулось, когда остриё нагинаты его подпёрло. Так легко прижалось, совсем чуть-чуть, как пёрышко, но если сглотнёшь ещё раз неосторожно – прольётся кровь.

«Бубенцы. Не звенят больше…»

– Назад, кошка!

Лезвие нагинаты не шелохнулось, когда Соя вскинул другую руку. Несомненно, Мио выжидала всё это время. Она обещала Страннику присматривать за Кёко, но умирать ради неё вряд ли собиралась, поэтому даже не стала на Киру лезть, но вот в Сою целилась смело и метко, как стрела. Её форма по её же собственному желанию лепилась, точно плоть была глиной: секунду назад – проворный маленький котёнок, что так легко и незаметно просачивался между ног ёкаев и подушек, а теперь – огромный зверь размером с лошадь, ревущая кайбё. Она шла по земле, но прыгать умела так высоко, что почти летала. С Соей её не больше кэна разделяло, когда деревянный ошейник с вырезанными на нём