Сказания о ёкаях - Анастасия Гор Страница 100

спикировал на мононоке сверху так же, как тогда на свадьбе шакко кицунэ. Его птичьи лапы с четырьмя когтями вспахали землю в том месте, куда он приземлился и где стоял, но откуда сразу исчез уродливый дух, – о, уродливее мононоке Кёко и впрямь давно не видела! Мощные чёрно-белые крылья раскрылись в стороны, загораживая Кёко, и она не увидела, куда именно мононоке делся, рассеялся ли он как туман или же нырнул обратно в храм. Кёко осталась сидеть на земле, запыхавшаяся, даже когда Кира протянул ей руку с летящим красным рукавом, и поднялась на ватные ноги, лишь когда Соя подтолкнул её в спину.

– Где твой учитель? – спросил Кира тоном старейшины, а не юного и хрупкого цуру, каким он обращался к ним до этого.

– Я не знаю, – честно ответила Кёко. – Мы обычно ведём расследование параллельно, но делим между собой задачи. Я подозреваю, он может быть сейчас у мудзина или в горячих источниках…

– Когда ты видела его в последний раз?

– Вчера ночью, когда ложилась спать.

– А сегодня? Нет?

– Почему вы спрашиваете? Разве вы сами не видели его утром во время завтрака?

Кёко почти решила, что Кира надел фарфоровую маску – настолько неподвижным и невыразительным стало его лицо. Это выглядело даже более жутко, чем лисья морда, приделанная к человеческой голове. Густые белоснежные ресницы опустились, пухлые губы сжались так, что съели друг друга, и Кира судорожно вздохнул.

– Беда, – всё, что сказал он.

Кёко не упала от слабости в ногах только потому, что Мио позволила на неё опереться. Позже выяснилось, что это она привела Киру, пойдя на юг и обнаружив там пещерный храм, из которого воняло смертью, как из гроба. Спустя ещё полчаса они все оказались в хижине Киры, и слово «беда» затрещало в голове у Кёко.

– Похоже, теперь мы с тобой и впрямь главные герои, – сказал ей Соя, когда они стояли напротив деревянного короба Странника, брошенного посреди комнаты без него самого.

XIII

«И что на сей раз задумал этот хитрый лис?»

Откровенно говоря, Кёко задавалась этим вопросом не единожды. Примерно каждую неделю с тех пор, как они со Странником познакомились, а за последний месяц так и вовсе каждые три-четыре дня. Может быть, именно поэтому никому, кроме Странника, и не было дано истинное изгнание – упокоение. Только он мог по-настоящему понять тех, чьё бытиё определялось столь оторванными от повседневности вещами – Формой, Первопричиной и Желанием, – потому что и его существование определялось тем же, и никто до сих пор не мог их разгадать, даже сама Кёко. Именно поэтому, когда он снова оставлял Кёко потерянной и озадаченной, ошеломлённой и даже брошенной, как сейчас, следом за «Что же задумал этот хитрый лис?» она спрашивала себя: «Каково оно – его истинное, неподдельное желание?»

То, что заставляет его каждый день взваливать на плечи ответственность за мир вместе с деревянной коробкой. Наказание ведь, – догадывалась Кёко, – отнюдь не в том, чтобы просто странствовать по миру, собирать истории и пропускать через себя чужую боль, которая объяснит ему, почему так страшно и ужасно то, что он тогда, много сотен лет назад, содеял. Наказание не будет наказанием, если вместе с ним не будет идти причина, почему ты должен поскорее его отбыть, закончить. Странник ведь мог отказаться изгонять мононоке и потратить своё бессмертие на то, чтобы просто наслаждаться им. Так что же гонит его вперёд? Зачем он позволяет неведомой силе рисовать новые узоры на его спине, груди, руках, терпит проклятия, даже потерю вкуса, идёт из дома в дом, не имея собственного, стремясь к заветному числу – тысяча триста шестьдесят шесть?

«Чего он добивается?»

Страшнее всего было не то, что Кёко не знала ответ, а то, что она могла так его никогда и не узнать. Потому что если раньше между ней и Странником, по крайней мере, тянулась полупрозрачная, как дым его кисэру, нить, то теперь же этим дымом всё вокруг заволокло – своё отражение в зеркале и то не разглядеть. Простыми словами, Кёко даже не представляла, где его искать, кроме как, ну, где-то на равнине Насу, потому что он, как и все прочие, определённо не мог покинуть её пределы.

Не мог же, правда?..

– Не-а, – изрёк Соя, когда они вернулись из храма в хижину, а оттуда сразу отправились к барьеру у каменных фонарей и снова опробовали на нём его кусаригаму. Острый серп осыпал черту между снегом и примятой травой искрами, но дальше, чем прежде, продвинуться им так и не дал. – Всё ещё не работает.

Кёко даже не стала скрывать, что теперь испытывала от этого больше облегчение, чем досаду. К тому моменту она уже перебрала в голове все варианты, мыслимые и немыслимые, даже из ряда вон: вдруг Странник отправился в тутовую рощу к Нане за талисманами, которые им так и не удалось нарисовать? Или потерялся, заблудился в том лесу, ведь сам говорил, что может и сотня лет пройти, прежде чем они найдутся? Может, он угодил в ловушку тех ёкаев, что обсуждали его в храме так, будто он лакомство какое, креветка в темпуре или кацудон? Определённо же не бросил и не сбежал! Нет, не мог, никогда и ни за что…

«Я всегда буду возвращаться за тобой».

Он предупреждал её, не так ли? Это были не просто нежные слова – то и впрямь было прощание.

– Ах, помню я эту погремушку! Его любимая забавка. Ну-ка, иди сюда. Поведай нам, куда запропастился твой хозяин?

Они тогда ещё стояли возле каменных фонарей, и Кёко едва успела бросить взгляд на держащегося за её воротник цукумогами, как Соя уже схватил его в кулак и сжал. Нарисованное лицо искривилось – не иначе как всего лишь игра света, но Кёко всё равно сделалось страшно и больно за то немногое, что всегда было при ней, и единственное, что теперь осталось от Странника.

– Не трогай, не трогай!

Витражное стекло почти разбилось. Трещинка поперёк ушла вглубь, и цукумогами жалобно заскрипел, затрепыхался из последних сил, скребя заострёнными концами крыльев по таким мозолистым, огрубевшим от меча пальцам, что ни капли крови не пролилось. Это был первый раз, когда Кёко чуть не сломала кому-то руку – вцепилась Сое в запястье и стиснула так же, как он мотылька, чтобы не дать ему совершить ещё одно злодеяние.

– Ты не