Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко Страница 89

У Торвейг кружилась голова, как от крепкого удара обухом, окружающий мир крутился каруселью. Берсерочье безумие покидало девушку, открытая рана болела. Торвейг вытерла пот со лба, оставив на лице кровавый след, приникла к щели между досками. Добрый сарай построил староста Мал на своем дворе. В твердые дубовые доски ударила одна стрела, за ней другая… Торвейг усмехнулась, кривясь от боли. Осмелитесь сломать двери и схватиться с берсеркой?

Не осмелились, конечно. Наоборот, повинуясь команде Арнульфа, подтащили к сараю сено, дрова, плотно заложили дверь. Обессиленная Торвейг, привязав меч к запястью, ждала нападения, но налетчики решили не рисковать… Они все слышали о Торвейг, а сегодня она одна свалила шестерых урман, и эти шестеро были далеко не худшими в хирде. Раздосадованный Арнульф уже прикидывал, какими словами обругает его родич, ярл Эймунд Рингссон. Вовек ему не отмыться от позора! Герой из саги, конечно, вызвал бы берсерку на поединок и отсек бы ее рыжую голову… ну, или притащил бы за косы к Эймунду. Арнульф не был героем.

Торгрим зарубил двоих, третий исчез во тьме. Ему самому еще ни разу не приходилось участвовать в набеге, но парень мысленно дал зарок не творить и не допускать того, чему стал невольным свидетелем. Если мнишь себя воином – дерись с равными. Становись на длину меча против таких же сильных мужчин и сражайся, радуй богов своей доблестью. Или эти викинги забыли, что такое честь? И еще Торгрим вспомнил, как погибал Винтерхейм, как Рагнар и его хирдманны бились – каждый против десятка. Также горели дома, кричали женщины, плакали дети. Ярость накатила волной, прорвалась криком. Если бы у него был щит, Торгрим ударил бы в него мечом, вызывая на бой новых противников.

Из дымной тьмы выступил тот, что порой являлся молодому кузнецу в кошмарных снах. Белые волосы по плечам, янтарные кошачьи глаза. Ледяной лес, кровь Виглафа на снегу. Урманин ухмыльнулся, шевельнул мечом. Торгрим понял, что не ошибся. Беловолосый тоже его узнал – и решил завершить начатое. Вот только Виглафа ему теперь никак не достать. Торгрим-кузнец сослужил-таки последнюю службу госпоже Гуннхильд.

Чеслава, кряхтя от натуги, сдвинула тяжеленный сундук, вызволила братца из подпола. Тот чуть не плакал от злой обиды, аж губы дрожали. У самой Чеславы уже не было сил ни злиться, ни бояться. Она села на выскобленный пол, обхватила голову руками, не слушая брата. И тут на пороге возник давешний мальчонка…

Белояр вместе с горсткой мужчин, вооруженных кто чем, отбивались от наседавших урман. Наспех сколоченный отряд нес потери. Все знали, что пощады не будет, каждый видел перед собой лица близких. Гибель в бою – воистину не худшая гибель.

Калина бежала по лесу, обмирая от ужаса. Не было рядом смелой Чеславы, никого не было. В собственном дворе она увидела только двух мертвых урман, изба была пуста. Временами девушка останавливалась, задыхаясь, принималась звать на помощь.

Чудесный клубочек знай себе катился, разматывая по земле серебряную нить. Буслаю чудилось, что тропинка мягким ковром ложится под копыта коней, распрямляются корни, сами собой убираются ветки.

– Дымом тянет, – повел носом Диомид. Нюх у него был острее, чем у натасканного пса. Сотник приподнялся на стременах:

– Брони готовьте! Уж верно, ратиться будем!

Дружинные повеселели. Урман здесь мало кто любил. Если воины Эймунда и впрямь напали на деревню, то они очень скоро пожалеют об этом.

Финка тряслась в седле, конь под ней шел тяжелой рысью, фыркал, прядал ушами и скалил зубы. Местная хромая шаманка поклялась, что Торвейг жива, и Рансу ей верила. Женщина с болот не была доброй, не была злой. Финке она показалась справедливой и мудрой. Как земля, как лес, как вода из родника, как весь мир, что боги создали и подарили людям.

– Глянь-ка! – это Тур, десятник. – Никак подруженьки твоей справа!

Рансу улыбнулась. Она оставляла пояс с оружием в избушке на болоте. Теперь все точно будет хорошо.

* * *

Торгрим обрушил на своего противника целый град ударов, усталости он не чувствовал. Беловолосый сражался почти столько, сколько кузнец прожил на свете, – но ему приходилось нелегко. Торгрим-кузнец назначил этого чужака виновником гибели Винтерхейма и потому не думал о себе, не берегся, дрался как бешеный пес. Достать любой ценой, вцепиться в горло, мертвой хваткой волкодава сжать челюсти, а там будь что будет. Рагнар, Гуннхильд, Виглаф! И Торвейг.

Заря плеснула на край неба розово-алого, несмелые солнечные лучи добавили золота. В неверном свете занимающегося утра Калина зачарованно глядела на выезжающих из леса витязей. Страшное кончалось. Она замахала руками, закричала. Сотник Буслай одним движением подхватил ее в седло.

Дружинные налетели с гиканьем и криком, смяли, оттеснили к берегу растерявшихся урман. Те надеялись уйти по реке, но Буслай загодя отправил к ладье пять человек. Княжеские воины подняли якорь и на всякий случай отошли от берега, готовые, впрочем, вернуться и с ходу ввязаться в бой, если сотнику придется туго. Сам Буслай мельком подумал, что решение не тащить с собой собранную дань было правильным: куда бы они сейчас с мехами да серебром? Эх, еще бы пораньше поспеть… Девчонка с пушистой косой и огромными заплаканными очами поведала о набеге, а у околицы соскользнула с седла и припустила к дому, только пятки засверкали.

Буслай крутанул в руке тяжелую булаву, приподнялся в седле, покрепче ухватил повод. Ну, не взыщите, разбойнички! Конь радостно всхрапнул: он, верный товарищ, привычен был к сече, не боялся визга стрел и звона мечей, выносил сотника из десятков жарких схваток. Дважды – в жестоком беспамятстве, истекающего кровью.

Буслай с разгону налетел на двух сцепившихся урман, видно, не поделили чего из добычи. Опрокинул одного, полуголого, саженного роста, булавой ударил второго, но тот был ловок, ушел. Сшибленный, рывком вскочил на ноги, выронив, впрочем, меч, дернул за повод боевого коня. Тот, не привыкший к чужим рукам, нацелился оставить дерзкого врага без пальцев, щелкнул зубами не хуже сторожевого пса. Урманин поспешно отдернул руку, Буслай хотел обрушить ему на голову сокрушительный удар – но с изумлением понял, что падает, заваливается набок. Светловолосый богатырь, потерявший меч, опрокинул его на землю вместе с конем.

Чеслав и Чеслава не сговариваясь тащили наспех перевязанную Отаву к Белояровой избе. Обоим было страшно: ни разу еще на их памяти мать не получала боевой раны, хотя старые шрамы на ее теле Чеслава, конечно, видела, когда в баню ходили. Зато у самой бортницы лицо было спокойным и светлым, разгладились морщинки, исчезли горькие складки у губ. Если бы не седина в косах, Отава смотрелась бы двадцатилетней,