Фантастика 2026-153 - Павел Смолин Страница 81

— Ваше высокопревосходительство. Мы все за вами пойдём.

— Спасибо, Лука Иванович.

— И, если что, банька у меня ваша без всякой платы, сколько войны будет.

— Спасибо.

Подошла Антонина Сергеевна Воскресенская, приехала нарочно из Покровки на молебне стоять со мной. Поклонилась.

— Николай Иванович. Девочки Вам велели поклон передать.

— Спасибо, Антонина Сергеевна. Всем поклонитесь.

Она поклонилась, отступила.

Подошёл старый Хохо, нанаец с Уссурийского устья. Он за эти годы постарел, стал почти белый. Голос у него был тонкий, высокий, как у птицы.

— Ваше высокопревосходительство. Я пришёл сказать, что мой народ с тобой. Что нужно, мы все придём.

— Спасибо, Хохо. Не нужно пока. Будет нужно, позову.

Он кивнул. Поклонился. Отошёл.

Толпа медленно рассасывалась. Селиванов рядом со мной сказал тихо:

— Николай Иванович. Город за Вами.

— За нами, Андрей Николаевич. Не за мной.

Он кивнул.

Мы пошли обратно пешком, по Алексеевской, к губернаторскому дому. Шли медленно. Морозный закат стоял над Амуром оранжевый, плотный, без облаков. Мне за три года не было таких закатов прежде. Или были, но я на них не смотрел.

В прихожей Лукерья крестила меня четыре раза вместо обыкновенных трёх. У неё лились слёзы. Я её обнял тихо. Она плакала у меня на плече. Я её погладил по голове. Она успокоилась.

Поднялся в кабинет.

В кабинете у меня на столе лежала записка. От Северцова. На ней стояло: «Зайду после десяти. Если спите, не будите. С. С.»

Я посмотрел на часы. Было без четверти девять.

Я лёг на диван в мундире, закрыл глаза. Заснул мгновенно. Чугунным сном.

Северцов постучал в десять пятнадцать.

— Войдите.

Он вошёл. С тетрадью.

— Николай Иванович. Прошу прощения, что поздно.

— Садитесь, Сергей Андреевич.

Он сел в кресло у камина. Я Артемия попросил растопить камин днём, Артемий это сделал, теперь в нём горело берёзовое полено тёплым ровным пламенем.

Мы сидели некоторое время молча. Северцов раскрыл тетрадь, но не писал. Просто держал её на коленях.

— Николай Иванович. Я Вам что сказать пришёл.

— Слушаю.

— Я в эту ночь не спал. И в позапрошлую не спал. И в позапрошлую тоже. Я думал.

— О чём?

— О Вас. О том, что Вы три года над этим работали. И что вот оно пришло. И что мы все у Вас за спиной стоим.

Я посмотрел на огонь.

— Сергей Андреевич. Не за спиной. Рядом. Вы рядом стоите. Все. Это другое.

Он кивнул. Помолчал.

— Николай Иванович. У меня в голове одна мысль крутится. Я её Вам скажу, может быть, мне за неё стыдно потом будет, но сейчас скажу.

— Скажите.

— Я за Вас боюсь.

Он это сказал ровно. Без пафоса. Как служебное донесение.

— Не за войну. Не за то, что на фронте. Я за Петербург боюсь. За то, что после войны придёт. Я слышу, что Безобразов Вам что-то сказал в Петербурге. Вы не рассказывали. Но я Вас знаю три года, у Вас в этой поездке что-то задержалось в глазах.

Я долго молчал.

— Сергей Андреевич. Безобразов мне на прощание сказал, что мой выигрыш короток. Я на эту фразу обратил внимание. Я от неё не отмахнулся.

— И?

— И я над ней думаю. Я её слушаю. Что-то там за ней есть. Я пока не знаю что. Узнаю попозже.

Северцов кивнул.

— Николай Иванович. Я буду за Вами смотреть.

— Спасибо.

— И ещё одно. Можно?

— Можно.

— Когда будет после войны что-то крупное и Вам нужно будет Петербург, чтобы я был с Вами, Вы меня берите. Я Вам там пригожусь больше, чем здесь.

Я посмотрел на него. Молодое серьёзное лицо. Реденькая, с осени отрощенная бородка. Серые спокойные глаза.

— Беру, Сергей Андреевич. Беру.

Он встал. Поклонился.

— Спасибо, Николай Иванович. Я пойду. Завтра рано.

Он вышел.

Я остался один у камина.

Долго смотрел на огонь.

Думал об Алексееве, о его флоте на внешнем рейде. О тех матросах, что на «Цесаревиче» и «Ретвизане» этой ночью погибли, или утонули, или обожжены взрывами. У них были имена. Большая часть этих имён у меня в голове нет, никогда не было и никогда не будет. Я этих имён никогда не узнаю.

Они погибли этой ночью, пока я спал после Татьяниного сна.

Это теперь со мной навсегда.

Татьяна Ивановна мне во сне сказала «не виноват». Я ей поверил наполовину. На другую половину я себе это взял в счёт. Не для оправданий. Для того, чтобы впредь было легче тех, кого можно спасти, спасать.

Это была арифметика. Не этика. Не мораль. Арифметика старого солдата, который научился за сорок лет в двух жизнях, что у него на счету всегда есть те, кого он не уберёг, и те, кого уберёг. Что первая графа у него никогда не пуста, и вторая никогда не пуста. И что единственная задача — чтобы вторая за каждый год росла быстрее первой.

Это то, что я сегодня себе сказал.

И с этой мыслью лёг спать.

В следующие недели машина пошла.

Линевич выдвинул резерв на Ялу навстречу высадке японцев в Корее. Бой у переправы был двенадцатого февраля. Резерв отбил авангард японской армии Куроки, нанёс потери и отступил в порядке на заранее подготовленные позиции в глубине. Это был первый наземный бой войны, и мы его провели без катастрофы. Линевич телеграфировал в Хабаровск коротко: «Сделано как договаривались. Отход по плану. Корпус собирается у Ляояна. С уважением. Линевич».

Я на эту телеграмму ответил также коротко: «Спасибо, Николай Петрович. Дальше Ваше. Г.»

Чичагов выпустил Иессена в Японское море. Владивостокский отряд за первые две недели потопил три японских транспорта, повредил крейсер «Идзуми». Это было больше, чем кто ожидал. Чичагов этим делом гордился тихо.

В Артуре Старк был отстранён, заменён Макаровым. Макаров выезжал из Кронштадта двадцать четвёртого февраля. Я его прибытия ждал особо. Я этого человека знал по моей советской памяти и знал, что у него в моей учебной хронологии впереди тридцать первое марта. На «Петропавловске». На мине.

Это была моя следующая задача. Об этом будет глава следующая.

А пока у меня в Хабаровске был февраль. Холодный, ясный, с длинными днями служебной переписки, с еженедельными сводками Селиванова, с донесениями Чичагова, с записями Северцова по социальной карте края, с обеденными рассказами Феодосии Сергеевны о местных новостях (помер старый нанаец